Сквозь колоннаду

Сквозь колоннаду

Работа с аэродрома подскока увеличивала радиус действия наших машин на триста километров и боевую нагрузку на триста-пятьсот килограммов — за счет уменьшения запаса горючего. Конечно, расположение тяжелых самолетов в пятнадцати километрах от линии фронта, мягко говоря, дело не очень обычное, но...

К июлю аэродром на Тонком мысу Геленджикской бухты стал нашим постоянным местом базирования. Войну мы теперь ощущали не только над целью, но и ежечасно, ежеминутно. Отдаленная канонада, обстрелы...

Основной нашей задачей оставалось минирование дальних водных коммуникаций противника.

После очередного ночного вылета подполковник Канарев подвел итог:

— Можно сказать, что малая высота нам покорилась. Большинство наших опытных экипажей овладело тактикой этого вида боевой деятельности. Но мы не должны забывать о молодых...

Ночной полет на малых высотах заключает в себе ряд трудностей. Ночь скрывает расстояние, усложняет ориентировку. Незначительная ошибка в определении высоты при низких полетах над малоизученной местностью может привести к катастрофе. И если другие виды работы позволяют постепенно вооружать молодежь опытом путем включения ее в боевые группы, то здесь это невозможно. Ночной полет совершается каждым экипажем самостоятельно, сколько бы их ни вылетало на цель. [313]

А полк пополняется. Наша 63-я авиабригада переименована в 1-ю минно-торпедную авиационную дивизию. Ясно, что за этим последуют изменения и в организационной структуре. Советская авиация набирает силу, она уже завоевала господство в воздухе...

Заканчивая совещание, командир полка и замполит дали ряд конкретных указаний по втягиванию молодых экипажей во все виды боевой деятельности.

— Работа наша многообразна, — сказал Аркадий Ефимович Забежанский. — Опытным летчикам и штурманам необходимо продумать последовательность обучения молодых. От близкого к далекому, от простого — к сложному!

* * *

18 июля. День на прифронтовом аэродроме заполнен обычными хлопотами. Несколько раз поле обстреливалось вражеской артиллерией, в небе вспыхивали ожесточенные воздушные бои. На задания уходили истребители, штурмовики, бомбардировщики.

Дело шло к вечеру. Пять самолетов-торпедоносцев во главе с нашим экипажем уже несколько часов находились в готовности к вылету. Приказание поступило, когда до смены оставалось менее получаса. Нанести удар по двум транспортам, обнаруженным на пути к Севастополю. Вылететь тройкой. Ведущий я, ведомые — капитан Аристов и старший лейтенант Бубликов.

Уходим в воздух в шесть часов вечера. Впереди два с половиной часа полета. В район цели выйдем в глубоких сумерках. Если и найдем корабли, то атаковать их будет трудно. Опыта торпедной атаки в темноте, кажется, не имеет никто в полку. Да и возможно ли это? Кроме всего, транспорты идут под усиленным охранением: миноносец, шесть тральщиков, три сторожевых корабля и два самолета До-24.

Задачка! А экипажи Аристова и Бубликова опыта торпедных атак вообще не имеют. Надежда на точность [314] расчетов. Прилагаем со штурманом все усилия, чтобы скрестить свой курс с курсом вражеского конвоя.

Ведомые держатся в строю уверенно, в воздухе не новички. С Владимиром Аристовым мы служили в одной эскадрилье на Тихоокеанском флоте. Уравновешенный, аккуратный летчик. Но боевого опыта не имеет. Зато штурманом у него Михаил Кизилов, бывалый воздушный боец. Награжден орденом Красного Знамени, летал с замечательным летчиком Иваном Василенко, которого недавно вместе с другими нашими опытнейшими асами отправили на замену на Тихоокеанский флот.

Но вместе они выполняют только второй боевой вылет. А это значит многое — взаимопонимание. Особенно в стремительной торпедной атаке, где дело решают секунды.

За экипаж Бубликова мы беспокоились меньше: он уже порядочное время летал в одном составе, выполнил ряд различных заданий.

Миновав траверз Херсонесского маяка, советуюсь со штурманом, как выходить в атаку. Решаем атаковать транспорты с ходу, всей тройкой, с одного направления.

Да, но сначала надо их обнаружить.

— Выходим в район цели, командир!

Внизу уже сгустились сумерки. Особенно трудно просматривать море в восточном направлении.

— Всему экипажу наблюдать за морем!

Расчетное время вышло. Кораблей нет. Считанные минуты, и на море опустится ночь. До предела напрягаем зрение... Конвой удалось разглядеть в темной стороне горизонта.

— Цель справа по курсу! Передать ведомым: атакуем с ходу!

Конечно, это не лучший вариант. Идеально было бы зайти с темной части небосклона. Тем более — при таком сильном охранении. Но для этого потребовалось бы [315] десять-пятнадцать минут. А их не было, темная южная ночь не ждала.

— Атака!

За мной круто разворачивается Бубликов. Аристов медлит, идет прежним курсом. Ясно, что с кораблей нас прекрасно видят. Но огня нет. Силуэты растут, видятся четче. Навожу машину на впереди идущий транспорт. Высота — тридцать. В темноте выдерживать ее крайне трудно...

Вдруг вижу: прямо мне в лоб правит огромный «Дорнье». Отвернуть? Собьешь прицел, на второй заход времени нет. Уйти вниз? Врежешься в воду. Стиснув штурвал, мчусь навстречу. Летающая лодка проходит выше метрах в двадцати. Беглый доклад Панова:

— Сзади нас бомбы... Рвутся в воде...

Ясно. Вражеские летчики пытались поставить перед нами стену из водяных столбов, но ошиблись в расчете. Бомбы тяжелые, столкновение с таким всплеском — верная катастрофа...

Но и перед озаряемым отблесками разрывов транспортом вздымаются высоченные белые колонны. Немцы ограждают цель. Одновременно ставят заградогонь: цветные шары «эрликонов», строчки пулеметных очередей...

Прорываемся сквозь колоннаду, нацеливаемся на транспорт, словно намереваясь его таранить. Четыреста метров, пора!.. Ну, штурман...

Наперерез нам на полном ходу выскакивает сторожевой катер. Бьет из всех пулеметов...

Но вот и знакомый рывок. Рискуя задеть крылом воду, вывожу самолет из атаки.

— Торпеда приводнилась нормально! — в один голос докладывают стрелки.

Противозенитный маневр. На крутом развороте успеваю увидеть: вспышка пламени, огненные брызги...

— Молодец, штурман! [316]

— Молодец, командир!

— Стрелки, как у ведомых?

— Не разглядели, темно...

На аэродроме узнали: Бубликов с ходу атаковал второй транспорт. Аристов промедлил, потерял цель и возвратился домой с торпедой.

* * *

19 июля весь день готовились к дальнему ночному полету. Предстояло выставить якорные мины на входе в Днестровский лиман.

Направляясь на обед, встретил около штаба бригады — теперь дивизии — своего однокашника по училищу Алексея Мазуренко. Капитан, усы... На груди — Золотая Звезда Героя.

— Какими судьбами к нам, Алексей?

— Прилетел поглядеть, как воюют черноморцы!

Нам было что вспомнить, в училище были в одной группе. Войну он начинал на Балтике, прославился как удачливый и бесстрашный боец. Теперь в Москве, служит летчиком-инспектором. Бывает на фронтах, учит воевать и сам учится.

— Передатчик боевого опыта!

Как всякий раз при таких встречах, разговор обратился к потерям. Да, многих друзей уже нет...

После отдыха наша группа отправилась на аэродром.

— Погодка отличная! — удовлетворенно заметил Прилуцкий, оглядев по-осеннему хмурое небо.

Серые облака плыли так низко, что казалось, их можно потрогать руками. Но для минно-торпедной авиации это как раз то, что надо. Лишь бы пробиться к цели.

В воздухе. Все внимание — на приборную доску. «Десять вправо». — «Понял». — «Набери четыреста...» Где-то неподалеку ведут свои корабли Бубликов, Аристов, Самущенко. Ночной полет. Что-то есть в нем, что заставляет переговариваться скупо и тихо, что-то тревожное и даже, пожалуй, торжественное... [317]

За бортом сильный боковой ветер, самолет покачивает. Прилуцкий то и дело вносит поправки на снос. Надежный штурман, надежный человек. Вдвое легче, когда есть рядом такая опора.

— Район цели, командир!

— Выводи на боевой, Коля!

— Пошла!

— Молодец, с первого захода...

— Как учили.

Эх, так бы всегда и жить...

А вообще-то я, кажется, начал сдавать. Около сотни боевых вылетов за полгода. Сам замечаю, что стал раздражительным, плохо управляю настроением: то слишком возбужден, то подавлен. Все чаще перед вылетом ловлю на себе испытующий взгляд комэска. Осипов — в прошлом инструктор — знает, чем оборачивается для летчика малейшая неуравновешенность.

Не знаю, делился ли Степан Михайлович своими опасениями с кем-нибудь, но меня удивил Прилуцкий.

— Как себя чувствуешь, командир? — спросил позавчера во время дежурства.

— Нормально, Коля. А что?

Вопрос его был бы обычным в воздухе, особенно в дальнем полете, а тут... Мы валялись на теплой земле, в уютной тени, подложив под головы парашюты, кой-кто даже подремывал. Какое тут самочувствие?

— Так поинтересовался... из вежливости.

— Не крути, Николай. Заметил за мной что-нибудь? В полете?

— Ну что ты! Тут, брат, скрывать... Что мне, жизнь надоела? Я так и Забежанскому...

— Забежанскому?

Николай явно смутился.

— Знаешь, друг... С кем ты летаешь? С Забежанским? Аркадием Ефимовичем? [318]

— С Минаковым. Василием Иванычем.

— Ну так выкладывай!

Деться ему было некуда. Да и какой секрет, дело прошлое. Несколько дней назад замполит остановил его у штаба. То да се. Трудновато приходится? Да, война. Всем трудно. По-разному, разумеется. Специфика... Вот и у нас. Весь экипаж связан одной веревочкой — командир, штурман, стрелки. Как Минаков-то у вас? Встретил, что-то неразговорчив. Внимательными надо друг к другу быть, каждый ведь не железный. Тем более — к командиру... Вы человек опытный, серьезный. Мне же в полетах со всеми вами бывать невозможно. Того гляди, пропустишь момент. Будешь всю жизнь себя чувствовать виноватым. Вот помогите-ка мне! И себе, конечно. Понаблюдайте как следует, после поделитесь. Надо же заботиться друг о друге...

— И понаблюдал?

— Разумеется.

— И поделился?

— А как же, приказ есть приказ. Просьба начальника... Так и сказал ему: ничего не заметил. Летает, как по струне, маневрирует с толком.

— А почему сейчас спросил?

— О самочувствии? Ну дак ведь, что скрывать. И у меня оно, можно сказать, на пределе. Хоть я и вон какой здоровущий! Ты тоже, брат, понаблюдай-ка за мной. Прав замполит-то, на все сто процентов!

* * *

22 июля предстояло сбросить мины на подходах к Одесскому порту. Подполковник Канарев, закончив постановку боевой задачи, в присутствии всех экипажей вдруг обратился ко мне.

— Кстати, Минаков, это ваш последний вылет. Поедете в отпуск. Готовьтесь!

Не поверил ушам. Но ведь не шутка? Слишком жестоко было бы так шутить. [319]

С мешаниной в душе поспешил к стоянке. И несказанная радость, и... Неужели все-таки сдал в чем-то?

Наша машина была в ремонте, опять предстояло лететь на чужой. Беда с этими чужими... Как рок какой! К тому же первый раз — с «гейро». Огромная беспарашютная якорная мина. Вон — как кила под фюзеляжем! К шару спереди приделан баллистический наконечник, сзади хвост со стабилизатором. По виду — авиабомба, но ни в какой бомболюк не влезет. Диаметр — полтора метра! Техник Мурашко, торпедист и минер, расхваливал ее взахлеб. Он лично знал и самого Гейро, ее конструктора, и даже участвовал в испытаниях. Ну, правда, положить ее в нужную точку легче — беспарашютная. Но надо еще с ней взлететь...

Запускаю моторы, проверяю их работу. Все вроде нормально. Но температура головок цилиндров растет с удивительной быстротой. И это — на месте. А что будет дальше?

Через силу одолев в себе предубеждение против чужих машин, со стрелкой на красной черте выруливаю на полосу в надежде, что в воздухе моторы охладятся. Набираю скорость, уже поднят хвост. И вдруг... Скорее чувствую, чем слышу, противный хлопок под фюзеляжем...

Пройдено больше половины полосы, впереди — обрыв над морем. Сколько надо метров, чтобы погасить скорость? Или идти на взлет? Мелькают кусты, деревья — спрессованные мгновения жизни. Что значит хлопок?..

По тому, как самолет вдруг потянуло вправо, догадываюсь: лопнула камера колеса. Полностью убираю обороты левого мотора, правому оставляю взлетную мощность. Тяга в сторону ослабевает, бег замедляется. Самолет накренивается, ползет юзом, чертит по земле крылом, останавливается. Выключаю моторы и вдруг вспоминаю об огромной мине под фюзеляжем... Машина легла на нее! А за секунду до этого [320] тяжеленная «гейро» черкнула взрывателем по полосе...

Выскакиваю из кабины, кубарем скатываюсь по уткнувшемуся в землю крылу, бегу прочь. Инстинктивно оглядываюсь и вижу: винты продолжают вращаться. Моторы не выключились. Из-за перегрева!

Бегу обратно, вскарабкиваюсь по крылу в кабину, пожарным краном перекрываю бензопроводы...

Отбежав сколько надо и убедившись, что экипаж тоже покинул машину, жду. Взрыватель в мине сложный — контактный, с выстреливающими гальваноударными колпаками — бог его знает, как может сработать.

Пожара, к счастью, нет.

Минута, другая, третья... Нет и взрыва.

Ну что тут сказать? Не хватает полковника Токарева. Невольно оглядываюсь на дорогу. Ну вот так и есть — «эмка». «И как это ты, Минаков, умудряешься...»

А как? Сколько раз клялся себе — не летать на чужих машинах. Рок есть рок. Но и приказ есть приказ...

К счастью, «эмка» на этот раз оказалась подполковника Канарева. Командир полка вышел, неторопливо оглядел самолет, мину. Отдал распоряжения инженеру.

Потом обернулся ко мне:

— Через час Саликов вылетает, вам по пути. Захватит ваш экипаж. Документы в штабе оформят сегодня же, я распоряжусь. Вам, конечно, в Минводы? А вам? — обернулся к Прилуцкому.

Тот молчал.

— Да, у вас еще... Ведь вы из Житомира? Может, в дом отдыха? Думаю, если комдив попросит...

Николай мялся, опустив тяжелые плечи, глядя на пыльные носки ботинок.

И вдруг меня осенило — в который раз за последние полчаса.

— В Минводы! И ему тоже! [321]

Николай поднял глаза, с удивлением поглядел на меня.

— Решено, — утвердил Канарев. — Говорят, девушки там у вас хороши! Найдешь, Минаков, и ему невесту?

— Он женат, товарищ подполковник!

Командир явно смутился.

— Ну, ну, извини...

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг:

«Сквозь боль и кровь, сквозь смертную истому…»

«Сквозь боль и кровь, сквозь смертную истому…» Сквозь боль и кровь, сквозь смертную истому, Сквозь мрак, и пустоту, и мысли плен Пришел к себе. Как хорошо: я дома, Среди родных меня приявших стен. Чего искал? Зачем себя покинул? Зачем родной порог переступил? И сердцем я и


Сквозь строй

Сквозь строй IМне вспоминается внутренность деревенского кабака: маленькие окна, бревенчатые стены, грязные сосновые столы и скамьи. За столами сидят мужики и пьют водку большими шкаликами из толстого зеленого стекла. Высокая стойка отгораживает полки с бутылками и


Сквозь сон

Сквозь сон Мама привезла меня в Екатеринослав показать своим родным. Думаю, мне было тогда года три-четыре. В Екатеринославе у меня оказалась бабушка, и это меня удивило, так как у меня уже была одна бабушка — папина мама, — вятская попадья, маленькая старушка, жившая


СКВОЗЬ ФРОНТ

СКВОЗЬ ФРОНТ Утром мы пришли в деревню, которую я долго искал на карте и нашел совершенно случайно. Но деревня находилась в глубоком тылу красных, у Константиновки. Обеспокоенный этим открытием, я направился к полковнику Шапиловскому. Отрапортовал ему о прибытии с


Сквозь строй

Сквозь строй За революционную пропаганду и организацию стачек рабочих нефтяной промышленности Кобу-Джугашвили в 1908 году арестовали и посадили в Баиловскую тюрьму (Баку). Политические арестованные выступили с протестом против невыносимых условий заключения. Их решили


Сквозь ураган

Сквозь ураган Над Турткулем с утра нависла знойная тишина. Полосатый ветроуказатель на мачте бессильно повис, на виски давила тяжесть. Люди всматривались в мглистое небо, по которому медленно взбирался необычно красный диск солнца. Быть буре!Радист Криушин с утра


СКВОЗЬ ТЬМУ

СКВОЗЬ ТЬМУ Так вот, к тем словам, которые у нас уже были (мы накапливаем слова и термины), прибавились еще кое-какие слова, не все, конечно, понятные, — скажем, «тоска», «страдание», «труд жизни», «отстранение». И хотя ни одно из этих слов не говорит о времени, но они в


Сквозь заслоны

Сквозь заслоны В начале марта командование фронта получило известия о том, что противник усилил переброску своих войск в район Крымской и Неберджаевской. Сведения требовали срочной проверки. Нашему экипажу приказали произвести разведку порта Тамань и прилегающего к


Сквозь огонь

Сквозь огонь Захватив Севастополь, фашисты намеревались использовать его порт как основную перевалочную базу для снабжения своих войск в Причерноморье. С целью воспрепятствовать этим планам нашему полку было приказано заминировать бухты Севастополя, внешний рейд и


Сквозь огонь и лед

Сквозь огонь и лед Новый журнал Жюля Этселя, появлению которого предшествовала шумная реклама, наконец родился. Счастливый отец назвал младенца «Журнал просвещения и отдыха». Гвоздем первого номера, появившегося на прилавках книгопродавцев 20 марта 1864 года, был новый


8. Сквозь два романа

8. Сквозь два романа Близилось окончание «Пиквика». Ноябрьский выпуск будет последним. Читатель попрощается с Сэмом, в которого влюбился не меньше, чем автор, — с Сэмом, чье сердце поистине золотое, попрощается с мистером Пиквиком и со всеми прочими персонажами романа. Он


11. Сквозь пламя

11. Сквозь пламя Ландыши обычно цветут в мае. А в тот год весна запоздала. И лето началось с холодов. Но девушки шили белые платья, молодые люди утюжили белые брюки. Белый цвет был самым модным. Утром Таня Чудакова с теткой Натальей (так она называла свою любимую тетю Наталью


СКВОЗЬ ГОДЫ

СКВОЗЬ ГОДЫ И в полночь громыхали поезда, Кричали паровозы суетливо. А в темном небе грустная звезда Горела одиноко и красиво. И все таким же было, как всегда. Но сколько тысяч лет прошло над нами? Какими были раньше города, Какими ты смотрел на них глазами? Наверное, ты


Сквозь блокаду

Сквозь блокаду Командующий 3-й немецкой танковой армией генерал-полковник Рейнгардт приказал всеми силами укрепить оборону вверенного ему витебского участка фронта. Он, конечно, хорошо понимал, что ни о какой прочности обороны говорить нельзя, если в тылу его войск, в