11. Сквозь пламя

11. Сквозь пламя

Ландыши обычно цветут в мае. А в тот год весна запоздала. И лето началось с холодов. Но девушки шили белые платья, молодые люди утюжили белые брюки. Белый цвет был самым модным. Утром Таня Чудакова с теткой Натальей (так она называла свою любимую тетю Наталью Васильевну) отправились в лес за белыми цветами. Казалось, сама земля благоухает. Ландыши застилали поляну бело-зеленым ковром. Таня и Наталья Васильевна вышли из леса с большими букетами. Солнце освещало поля. На холме вырисовывались опрятные домики дачного поселка.

Вдруг в идиллию подмосковного летнего утра ворвались тревожные потки. Резко сигпаля, прошла на большой скорости легковая машина. Промчались и скрылись за поворотом два мотоциклиста. Подойдя ближе к дачам, Таня и Наталья Васильевна увидели, как от дома к дому перебегают люди. Веселый разговор прервался, походка стала напряженной, шаги замедлились. Чувствуя приближение чего-то непонятного и страшного, женщины помимо своей воли пытались оттянуть встречу с этим «чем-то». Прошло еще несколько минут, и они узнали, что произошло. На календаре алело 22 июня 1941 года.

Весть о начале войны застала Евгения Алексеевича на даче за письменным столом. Встав пораньше, он заканчивал расчеты по устойчивости автомобиля с дифференциалом новой конструкции. Старался успеть до завтрака. Когда услышал сообщение о нападении Германии на СССР, выпрямился в кресле, замер и просидел так несколько минут. Потом поднялся, быстро пошел к машине, сел за руль и, забыв про завтрак, помчался в Москву.

На следующий день Евгений Алексеевич представил в президиум Академии наук СССР два проекта. Первый — о переводе учреждений академии на военную тематику и вплотную. Танковые разъезды врага прорывались к Крюкову, и гитлеровские вояки подкручивали окуляры цейсовских биноклей в надежде увидеть кремлевские башни и купола.

Через несколько дней Евгений Алексеевич, несмотря на протесты жены, отправил ее обратно в Казань. Эту печальную поездку Вера Васильевна запомнила надолго. Поезд тащился еле-еле, часто останавливался у разрушенных участков пути. Многие станции стояли в развалинах, из-под обломков виднелись тела убитых, которые еще не успели убрать.

В Москве Чудаков работал в президиуме Академии наук, где в спешном порядке готовилась эвакуация оставшихся в столице научных учреждений. Налеты фашистской авиации на город стали почти ежедневными. Одна из бомб упала так близко, что в здании президиума вылетели чуть ли не все стекла. Чудаков попросил задернуть шторы и продолжал работать, отказываясь идти в бомбоубежище. На замечание академика Льва Давидовича Ландау о том, что такое поведение безрассудно, он спокойно возразил, что, мол, совсем наоборот, по теории вероятности, возможность попадания бомбы в то же самое место практически исключена.

В конце октября Москву покинула большая часть ученых академии. Чудаков был одним из организаторов их переезда в Казань. Участник тех событий, ныне доктор технических наук профессор, заведующий лабораторией Института машиноведения Игорь Викторович Крагельский вспоминает:

«Несмотря на большую работу, проделанную штабом эвакуации, сутолока была немалая. Ученые ведь, что греха таить, народ не очень дисциплинированный. И на транспорте тогда положение было сложное. Поезда на Казань уже не ходили. Надо было ехать в Горький, оттуда по Волге — в Казань. Когда наконец собрались, приехали на Курский вокзал — вагона нет. Паника. Трамвай на стыках бухает, а люди шепчут: „Стреляют“. И среди всей этой сутолоки — Евгений Алексеевич. Как утес в наводнение. Спокойный, сосредоточенный, четкий. Нервных успокаивает, вялых подбадривает.

Решить вопрос с вагоном у начальника станции не удалось. Даже к телефону служебному не подпустил — „на нем сидели“ военные. Тогда Евгений Алексеевич пошел к вокзальному телефону-автомату. Вежливо пропустил какую-то полубезумную даму с узлами и, дождавшись своей очереди, позвонил прямо в Кремль. Через сорок минут вагон был на месте.

Новая стадия дорожных приключений началась в Горьком. На всю нашу ученую братию дали горьковских времен пароходик с огромной баржей, мало приспособленной для перевозки людей. Начались охи и ахи, споры, претензии. Больше всего из-за того, кому какое место занимать. А места, как вы можете догадаться, были весьма неравноценные. Стали предлагаться различные „научно обоснованные“ варианты распределения мест: „согласно служебному положению“, „в соответствии с ученым званием“, „по возрасту“ и т. п. Во время всей этой дискуссии, проходившей у причала речного порта, Чудаков молчал. На это обратили внимание. Спорящие смолкли и спросили, каково его мнение? Ответ всех поразил — Евгений Алексеевич предложил распределение мест… по жребию. Сначала раздались возгласы, что такое решение абсолютно „неакадемично“: маститые ученые могли оказаться в худшем положении, чем молодежь. Но, немного подумав, признали именно этот студенческий способ более всего соответствующим времени, которое бедой уравняло всех».

В Казань перебрались многие институты и конструкторские бюро из Москвы, Ленинграда и других городов. Здесь оказались такие крупные ученые, как Капица, Ландау, Стечкин. В условиях острого дефицита времени и средств им пришлось решать задачи совершенствования военной техники.

Авиаконструктор А. С. Яковлев вспоминает:

«Основную мощь ВВС в то время составляли истребители И-15, И-153, И-16, бомбардировщики ТБ-3 и СБ — устарелые и, как показал опыт Испании, не идущие в сравнение с немецкими самолетами. Не приходится говорить о еще более древних самолетах, которых в строю находилось еще много…

Перевооружение ВВС на новую материальную часть началось практически с первой половины 1941 года… беда заключалась в том, что к началу войны новых самолетов у нас было еще очень мало.

Для миллионов солдат на фронте — пехотинцев, артиллеристов, танкистов, для десятков миллионов мирных жителей советских приграничных городов, подвергавшихся безнаказанным терроризирующим налетам гитлеровской авиации, было непостижимо и непонятно, где же наши летчики, где же наша авиация, о которой в течение пяти-шести лет перед войной так часто и так восторженно писалось в газетах как о самой мощной, многочисленной и передовой».

Подобное положение обнаружилось и во многих других областях военной техники. Ученые академии включились в совсем необычную для них, но необходимую деятельность по совершенствованию боевых машин, устранению их технологических и эксплуатационных недостатков, перестройке промышленности на военный лад. Под руководством Чудакова Институт машиноведения возобновил свою работу в декабре 1941 года — в иных, чем в Москве, условиях и на иной лад.

«Трудно сейчас вспомнить все темы, которыми нам пришлось заниматься в первую военную зиму, — говорит И. В. Крагельский. — Проблемы возникали неожиданно и на самых разных направлениях. Например, при пикировании стали заклиниваться шатунные подшипники звездообразных авиадвигателей, хотя раньше эти моторы, казалось бы, проходили испытания на всех режимах полета и надежно работали. Другой пример — автоматические авиационные пушки, тоже успешно прошедшие испытания незадолго до войны. Но в боевых условиях, при интенсивной стрельбе, они стали быстро выходить из строя из-за перегрева и повышения сил трения в системе автоматики. Хотя еще в 1940 году все самолеты решено было перевести с лыж на колеса, многие еще и в 1942 году взлетали и садились на лыжах. Для колесных самолетов надо было чистить от снега аэродромы либо особым образом уплотнять на них снег, а это было непросто. Нашему институту пришлось решать и эту, не очень „машиноведческую“, проблему».

Объективности ради надо отметить, что и хваленая фашистская техника, победно прогремевшая по Европе, на российском бездорожье, да еще в зимнюю стужу, обнаружила немало слабых мест. Синтетические масла гитлеровцев на морозе за несколько часов стоянки густели до такой степени, что валы авиационных и танковых моторов не удавалось сдвинуть с места. Штабные машины и даже танки вязли в грязи проселков, в глубоком снегу.

И у нас с вездеходными машинами были трудности. Как ни бились перед войной Чудаков и его единомышленники, доказывая необходимость создания высокопроходимых машин, как ни старались конструкторы-энтузиасты создать вездеход, промышленности эта задача оказалась не по плечу. В распутицу штабы приходилось возить на танках, артиллерию тянуть конной тягой, пехоте месить ногами грязь в изнурительных переходах.

Немногие изготовленные к тому времени отечественные автомобили повышенной проходимости, такие, как горьковские ГАЗ-61 и ГАЗ-61/415, московские ЗИС-6, ЗИС-32, ЗИС-33, ЗИС-42, в боевых условиях оказались недостаточно надежными и проходимыми. В значительной мере из-за несовершенств автомобиля ЗИС-6, на который устанавливались первые многоствольные реактивные минометы «катюша», задержалось широкое внедрение в войска этого эффективного оружия. Особенно обидно было то, что на бумаге и даже в опытных образцах отечественные вездеходы казались полноценными. Только в широкой эксплуатации открывались их недостатки.

Долгие дни мучился Евгений Алексеевич, думая, как помочь автомобильной промышленности, переживающей тяжелую встряску, помочь армии, помочь стране в самое тяжелое для нее время. Наконец решение пришло. На осуществление его понадобилось всего несколько недель. А результат — разработанный совместно с И. В. Крагельским безразмерный критерий проходимости, то есть метод, с помощью которого можно определить проходимость любой колесной машины по нескольким ее параметрам. Благодаря этому методу оказалось возможным уже в проекте довольно точно предсказать вездеходные качества будущей машины.

Безразмерный критерий сразу пошел в дело. Его приняли на вооружение конструкторы, в военное время создавшие полноценные вездеходы ГАЗ-67 и БА-64. С помощью этого же критерия отбирались автомобили. Выбор был точным. За период войны эти автомобили показали хорошие надежность и проходимость. И первая наша полноприводная надежная трехоска была спроектирована после войны на базе «студебеккера».

В 1942 году Казань стала одним из центров советской технической мысли. Здесь велись работы по совершенствованию техники, создавались новые конструкции. Именно в Казани Борис Сергеевич Стечкин построил один из первых советских воздушно-реактивных двигателей — пульсирующий ПуВРД. Ускорители, сделанные на основе такого двигателя, были установлены на фронтовой бомбардировщик и позволили ему на несколько минут достигать такой скорости и скороподъемности, которые недоступны были в то время и большей части истребителей.

Во время одного из испытательных полетов наши зенитки открыли огонь по такому самолету, приняв его за вражеский. Только благодаря ускорителям Стечкина, пилоту удалось, резко увеличив скорость, буквально выскочить из-под огня, спасти себя и машину.

К сожалению, в серию конструкция не пошла — посчитали нерациональным тратить силы и время на ее доводку. Лишь когда спустя два года немцы начали обстреливать Лондон самолетами-снарядами ФАУ-1, на которых стояли подобные двигатели, ПуВРД занялись серьезно.

Кроме военных забот у жителей города и многочисленных эвакуированных были и обычные, бытовые. Не зная о них, невозможно сколько-нибудь объемно представить себе и тех людей, и то время. Продукты получали только по карточкам. В семье Чудаковых вспоминают, как постепенно уменьшались пайки, как расстраивались люди, когда мясо и масло в пайках начали заменять вяленой рыбой. А потом, когда и рыба исчезла, радовались овсяной каше, которую по талончикам можно было получить в столовой Казанского университета.

Сашу Чудакова из-за травмы руки в армию не взяли. Евгений Алексеевич думал, что уж теперь-то, в разгар войны, проникнется его сын уважением к машиностроению, пойдет учиться по этому профилю. Казанский университет продолжал действовать, в нем было политехническое отделение, и Александр мог поступить на него.

Саша отцовские доводы выслушал внимательно, но не внял им. Побродив неделю по городу, по институтам, сам без папиной помощи устроился на работу в эвакуированный из Москвы Физический институт Академии наук СССР, ныне широко известный ФИАН. Начал работать обыкновенным лаборантом, но в лаборатории необыкновенной. Много лет спустя вспоминал Александр Чудаков этот период как один из самых радостных в жизни, несмотря на все лишения и тревоги, — ведь именно там, в Казани, он впервые окунулся в главное свое дело — в атомную физику.

И для Тани Чудаковой казанский период стал временем открытия в себе новых возможностей. Позже она признавалась в том, что тогда, в сорок первом, не решилась бы сказать ни отцу, ни матери, что ходить в школу с ее обязательными уроками, дисциплиной, ей было невероятно скучно, хотя и получала она хорошие оценки. Жизнь в Казани позволила с «обязаловкой» покончить. Как и брат, Таня самостоятельно отыскала дело, которое показалось ей интересным и перспективным, — поступила в Казанский техникум художественно-прикладных ремесел. А «общее среднее» продолжала в вечерней школе рабочей молодежи, куда надо было являться лишь дважды в неделю — сдавать зачеты и получать задания.

Занятия в техникуме проходили соответственно особенностям военного времени. В промерзлых классах преподаватели не снимали шуб, учащиеся сидели в телогрейках и в валенках. Никто не отмечал опозданий, пропусков уроков. Но занимались все с великим энтузиазмом, с верой в то, что если уж не на фронте, то здесь, в тылу, каждый обязан отдать все свои силы общему делу.

Почти каждый день на занятиях девушки готовили подарки фронтовикам — шили, вязали, рисовали. Это и было художественно-прикладное творчество военного времени. А Таня еще и вырезала из дерева миниатюрных красавиц и забавных зверюшек. Сначала ее уговаривали сменить «специализацию» — ведь в ту суровую зиму, когда морозы поднимались до 40 градусов, каждое полено было на счету. Но после нескольких писем с фронта, в которых бойцы благодарили неизвестную девушку за чудодейственные, как они утверждали, амулеты, Тане Чудаковой стали сверхдефицитные поленья специально выписывать.

Евгений Алексеевич, в дополнение ко всем своим заботам, принялся за организацию специальной комиссии Академии наук по мобилизации ресурсов Поволжья и Прикамья на нужды фронта. Комиссия занялась быстрейшим вводом в эксплуатацию промышленных, сельскохо-хозяйственных и топливных ресурсов этих краев. Вскоре комиссией был составлен план разработки нефтяных ресурсов Башкирии, выработаны методы использования местных сланцев в качестве топлива для промышленных предприятий.

О топливных проблемах Великой Отечественной надо сказать особо. В первый же год войны ощутились острые нехватки горючего для боевой техники, для тылового транспорта. Вражеские автомобили, танки, тяжелые самолеты обходились благодаря дизельным двигателям дешевым топливом, которое в достатке давали оккупированная Европа и союзная Румыния. А все наши самолеты, большая часть автомобилей и даже некоторые типы танков нуждались в дорогостоящем бензине.

Положение стало особенно тревожным, когда летом 1942 года более 80 вражеских дивизий развернули наступление в направлении нефтяных районов Кавказа и Сталинградского промышленного района. От того, будут ли работать новые нефтяные месторождения, будет ли переведен на заменители бензина тыловой транспорт, зависела боеспособность тысяч фронтовых самолетов и автомашин.

Разработкой нефтяных месторождений Чудакову пришлось заниматься впервые, а опыт использования заменителей бензина у него был, и немалый. Вот когда пригодились газогенераторные установки и системы универсального питания автомобильных двигателей, над которыми работал молодой инженер Чудаков в холодные и голодные годы гражданской войны! За период 1941–1942 годов такими источниками питания были оснащены тысячи машин.

А что делать с «доджами» и «студебеккерами»? Не то что на деревянных чурках — даже на бензине, вполне подходящем для отечественных полуторок и трехтонок, эти машины работать не могли. Для этих моторов со степенью сжатия намного большей, чем у советских машин, требовался и бензин более высокого качества. Такого бензина в то время у нас едва хватало лишь для боевых самолетов.

Одни предлагали «разжать» двигатели импортных машин. Но это было связано с большим объемом работ, для которых не было ни материалов, ни времени. К тому же в таком случае надежность двигателей должна была понизиться. Другие ратовали за «простейший способ» — устанавливать зажигание много позднее, чем предписывали заводские инструкции. Эта мера действительно предотвращала детонацию, но одновременно приводила к значительному увеличению расхода топлива и снижению мощности двигателей почти на 30 процентов.

Чудаков предложил иной вариант — этилировать автомобильный бензин, то есть с помощью добавки к горючему небольших количеств свинцовых соединений значительно повысить его качество. Сегодня этим решением никого не удивишь, а тогда… Никогда ранее в СССР этилированным бензином для автомобилей не пользовались. Удастся ли в военных условиях наладить его изготовление? Не окажется ли ядовитая присадка опасной для шоферов и механиков? Не слишком ли увеличится износ двигателей на этилированном топливе? Эти вопросы предстояло решать.

Весной 1942 года Чудаков приехал в Москву. Массу дел предстояло переделать за несколько дней командировки. И по линии президиума Академии наук СССР, и в совете по организации производительных сил, и как директору Института машиноведения. Автомобильные проблемы не давали покоя. Как-то поздно вечером, закончив академические и институтские дела, Евгений Алексеевич позвонил из своей пустой и холодной московской квартиры в недавно созданное Автомобильно-дорожное управление Красной Армии.

По военному времени и в этот час в управлении были люди. К телефону подошел военный инженер третьего ранга старший помощник начальника технического отдела Илья Львович Варшавский. Ему не надо было объяснять, кто такой Чудаков. В ответ на предложение вице-президента академии обсудить топливные проблемы автомобильной службы Красной Армии Варшавский обещал немедленно проконсультироваться со своим начальством. На следующий день офицер передал слова Чудакова начальнику Главного управления автотранспортной и дорожной службы генералу 3. И. Кондратьеву и заместителю начальника тыла Красной Армии генералу В. Е. Белоковскому. Оба выразили желание немедленно встретиться с Чудаковым.

Эти встречи многое определили. Во-первых, были признаны преимущества решения топливых проблем автомобилей Красной Армии с помощью этилированпого бензина. Во-вторых, вместо того чтобы налаживать новое производство присадок к обычному бензину, надумали осуществить предложение молодых инженеров А. Е. Коштоянца и И. Л. Варшавского — использовать в качестве антидетонатора этиловую жидкость В-20. Раньше она применялась для повышения качества авиационного бензина, но потом авиационники перешли на более эффективные присадки. Значительные количества этой жидкости оказались на складах. Интенданты не знали, куда ее девать, а автомобилисты-практики ее опасались. Ведь у В-20 кроме достоинств были и серьезные недостатки. Так, ее использование вело к повышенному образованию нагара в цилиндрах двигателя и она была ядовитой.

Решающее слово должен был сказать Чудаков. На него и ложилась ответственность за последствия. Евгений Алексеевич не только поддержал идею применения В-20, сразу оценив ее практические возможности, но и взялся представить эту идею в Государственном Комитете Обороны. Для проверки в деле этилированного бензина и усовершенствований военных автомобилей Евгений Алексеевич рекомендовал создать при Главном управлении автотранспортной и дорожной службы Красной Армии специальное экспериментальное автомобильное подразделение.

Летом 1941 года в разговоре с 3. И. Кондратьевым начальник Генерального штаба Г. К. Жуков сказал: «В мирное время у нас в армии не придавали должного значения автотранспорту». Назначенному начальником Военно-транспортного управления армии генералу Кондратьеву пришлось комплектовать 50 автомобильных батальонов из старых машин, требующих капитального ремонта. Недостающие запасные части стали изготовлять сами в землянках и в сараях неподалеку от подмосковной станции Немчиновка.

Подписать приказ о применении нового антидетонатора В-20 сразу в десятках тысяч моторов? Академик мыслит категориями академическими, к условиям привык лабораторным… Вдруг оправдаются предсказания скептиков — двигатели машин начнут выходить из строя в боевых условиях, шоферы при заправках и ремонтах — отравляться этилированным бензином? Дело завязло в канцеляриях.

По совету И. Л. Варшавского Чудаков добился приема у старшего помощника Государственного Комитета Обороны по вопросам автомобильного топлива Николая Ивановича Альдохина. Встреча прошла не совсем обычно.

Николай Иванович вспоминает:

«Мне доложили о приходе академика Чудакова. Он был широко известен в автомобильном мире, пользовался большим авторитетом. Но в последние предвоенные годы, когда он стал академиком и вице-президентом, мы считали, что Чудаков от автомобильной тематики ушел, переключился на общетеоретические вопросы машиностроения.

Когда Чудаков вошел, я сразу узнал его. Несмотря на военное время, он сохранил привычный академический облик, Я еще не знал, зачем он пришел. Предположил, что за лимитами на бензин для нужд академии. Но он начал говорить о необходимости применения этилированного бензина, о поджатии головок ЗИСов и ГАЗов, то есть о проблемах сугубо практических. В машинах я разбираюсь. И я стал возражать ему в том духе, что дело это непроверенное, сомнительное.

Евгений Алексеевич приводил мне свои доводы, я ему — свои. Слово за слово, и что тут началось! Куда девалась его академичность! Никогда — ни до, ни после этого — я не видел академика в подобном состоянии. Он размахивал руками, брал с моего стола листы бумаги, лихорадочно чертил схемы, рассчитывал эффект. Я тоже горячился. Посмотри кто со стороны — два водителя спорят о том, какой карбюратор лучше. И убедил-таки меня Евгений Алексеевич!»

После разговора с Чудаковым Альдохин принялся продвигать новую идею с энтузиазмом необыкновенным. Прежде всего он изучил ее основу. Потом сам доработал ее, затем подготовил обстоятельный доклад и сумел довести его до сведения одного из членов Государственного Комитета Обороны — Анастаса Ивановича Микояна. Получив одобрение, он вставил строчку о снабжении этилированным бензином в перспективный план снабжения военными материалами Красной Армии. Успокоился Николай Иванович только тогда, когда план был подписан. Военные специалисты и инженеры принялись за внедрение нового бензина.

Применение этилированного горючего позволило не только успешно эксплуатировать американские и трофейные немецкие автомобили, но и существенно поднять мощность двигателей отечественных «газиков» и ЗИСов. Для этого понадобилось несколько переделать их моторы.

В суматохе первых месяцев войны из Плавска не успела эвакуироваться Павла Ивановна Чудакова. Что с матерью? Жива ли она? Здорова ли? Эти вопросы не давали покоя Чудакову все время с тех пор, как он узнал, что вражеские войска подошли к Туле. Поэтому, как только удалось завершить в Москве командировочные дела, Чудаков сел в машину, взял с собой жену и помчался в освобожденный Плавск.

До Тулы ехали по местам, куда фашисты дойти не смогли. Пята оккупанта не топтала эту землю. Но как же изменилось все вокруг! Евгений Алексеевич и Вера Васильевна глядели по сторонам, не узнавая хорошо знакомых мест. Вдоль дороги, изрытой воронками, дома были либо разрушены, либо уничтожены дотла авиабомбами и снарядами. Деревья чернели обгорелыми остовами. На полях, обычно тщательно ухоженных, аккуратно засеянных, клочьями кустился бурьян. Не было видно ни коров, ни коз, ни даже кур. Вера Васильевна сказала:

— Помнишь, Евгеша, как куры нам раньше под машину кидались и как ты на них злился, все боялся задавить? А теперь хоть бы одна выскочила…

Приехав в Плавск, они убедились, что о курах здесь уже почти забыли. Свирепый голод царил и в Туле и тут. Гражданское население получало мизерные количества продуктов по карточкам. Но до чего же обрадовались Чудаковы, когда навстречу им из старого крепкого дома, где прошло детство Евгения Алексеевича, вышла Павла Ивановна. Аккуратная и озабоченная, она выглядела так, будто и не было этих кошмарных пяти месяцев оккупации, голода, боев. Только тоньше стала вдвое, и лицо иссохло, посерело.

Евгений Алексеевич бросился к матери в объятия, спрятал ее голову у себя на груди.

Вера Васильевна говорит:

— Это был один из немногих случаев нашей жизни, когда я увидела слезы на его глазах.

Потом пошли в дом, выложили на стол куль крупы и килограмм масла — подарки по тому времени царские. Сели, заговорили о войне, о жизни.

— О жизни-то, сынок, поговорить можно, — заметила вдруг Павла Ивановна. — Да и о смерти помнить надо. Может, вот она — за углом стоит, дожидается…

Тут-то гости и узнали, что Павла Ивановна, когда поняла, что уехать не сможет, по деревенской традиции заказала себе гроб и спрятала его на чердаке. Но немцы ушли, гроб, слава богу, не понадобился. Суждено было ему простоять на чердаке еще несколько лет.

Семейное застолье прервалось неожиданно. Прибежала всклокоченная девчонка с криком:

— Тетя Павла, тетя Павла, мамка разрешается…

И «тетя Павла» быстренько собрала свой старенький акушерский саквояж и пошла туда, где без нее обойтись не могли. В суровую военную пору, забравшую на фронт большинство медицинских работников, эта маленькая сухонькая старушка на восьмом десятке вернулась к своей давней профессии, так нужной во все времена. И возобновила свою практику вполне успешно.

Вечером того же дня, на закате, Чудаковы двинулись в обратный путь. Снова резанула душу непривычная суровость пейзажа, бедность звуков. Ни заливистой петушиной многоголосицы, ни ласкового коровьего «му-у-уу», столь обычных в довоенные времена, столь сладостных сердцу. Только напряженные возгласы уставших людей, железный скрип да скрежет…

Через два месяца Чудаков внес крупную сумму в Фонд обороны. На эти средства был построен танк Т-34, успешно провоевавший до конца войны.

А ровно через год, летом 1943-го, Чудаковы всей семьей возвращались в Москву из Казани. Немецкие войска были отброшены на запад, к Белгороду и Курску. Советская авиация и ПВО в битве за Москву одержали полную победу над гитлеровскими военно-воздушными силами. Академические учреждения потихоньку возвращались в родной город…

Новые впечатления, вспоминает Татьяна Евгеньевна, нахлынули уже в дороге. Где-то под Москвой поезд, на котором ехали Чудаковы, задержался на станции. Пассажиры вышли из вагонов и увидели невдалеке странный эшелон. Он состоял из закрытых вагонов-теплушек, охранялся несколькими пожилыми красноармейцами с длинными винтовками-трехлинейками в руках, но выглядел довольно весело. Часовые курили, обменивались прибаутками, пересмеивались. А из теплушек неслись многоголосый говор, смех, песни.

Таня с Верой Васильевной подошли поближе. В окнах вагонов появились лохматые головы, улыбающиеся небритые физиономии людей в затрепанной военной форме непривычного покроя. Громко тарабаря на непонятном языке, они время от времени произносили, забавно коверкая, русские слова «папироса», «табак», «хлеб», «меняй» и протягивали подошедшим цепочки, медальоны, крестики, колечки. Оказалось, в эшелоне — пленные венгры, воевавшие на стороне Германии. Как объяснил один из них, немного знавший по-русски, им сейчас гораздо лучше, чем когда их гнали на Восточный фронт. Как сказала дочери Вера Васильевна, ставшая немного суеверной за трудные военные годы, встреча с такими пленными — доброе знамение.

В Москву приехали днем. Было жарко и пыльно, но город выглядел спокойным. Кое-где на окнах еще сохранились бумажные полоски, на столбах и крышах по-прежнему торчали черные громкоговорители, но они теперь не гудели с утра до ночи, а включались только для трансляции особо важных сообщений. На улицах встречались военные. Форма на них сидела ладно, и держались они уверенно.

Дом Чудаковых в Большом Харитоньевском переулке уцелел, хотя трещина от памятной бомбардировки все еще зловеще змеилась вдоль стены. С трепетом семья переступила порог квартиры, которую поспешно покинула два года назад. Через несколько минут сентиментальные восклицания закончились. Дел у каждого члена семьи оказалось предостаточно.

Евгений Алексеевич поехал в президиум академии, а оттуда — в Автомобильное управление армии. Саша тоже уехал — ему надо было помогать в размещении лабораторного оборудования ФИАНа, который тоже перебирался в Москву. Вера Васильевна и Таня занялись приведением квартиры в жилой вид, налаживанием быта. Таня, успевшая закончить в Казани девятый класс и первый курс техникума, горела желанием продолжать учебу.

— У нас не было знакомых в мире искусств. Мы не знали даже, какие учебные заведения художественно-прикладного профиля действуют в Москве. Поэтому просто сели вдвоем с Таней к телефону и по старому, довоенному справочнику стали обзванивать все, что казалось нам подходящим по названию, — рассказывает Вера Васильевна.

— Некоторые телефоны не отвечали, по другим оказывались совсем иные учреждения, — продолжает Татьяна Евгеньевна. — Наконец мы наткнулись на телефон Московского художественно-промышленного училища имени М. И. Калинина. Нам ответили, что там идут занятия, что учащихся совсем мало и что меня могут принять.

Однако когда Таня стала подбирать документы, обнаружилось, что образцы работ, а также справка об окончании первого курса Казанского техникума затерялись. Девушка расстроилась, но, подбадриваемая Верой Васильевной, решила все-таки попытать счастья. В приемной ее внимательно выслушали, но с сожалением заметили, что без подтверждения художественных способностей принять никого не могут. Тогда Таня попросила дать ей кусок дерева и резцы, вышла в коридор, устроилась у окна и через два часа вернулась в приемную с порезанными пальцами, искусанными губами, вся обсыпанная стружками, но с очаровательным деревянным зверьком в руках. Вопрос о способностях был решен — Таня приступила к занятиям в училище.

Евгению Алексеевичу пришлось труднее. Он узнал, что созданная по его предложению экспериментальная рота не справляется с решением возложенных на нее задач. В небольшом дворе и в помещении бывшего клуба типографии «Красный пролетарий» сгрудилось свыше сотни машин самых разных марок. Их обслуживали армейские шоферы и механики. Квалифицированных инженеров не было, всех их порасхватала военная промышленность. А проблемы множились с каждым днем.

С разворотом широких наступательных операций 1943 года — переломного года войны — перед военным автотранспортом встали новые задачи. Теперь уже автомобилей было достаточно — на полную мощность работали отечественные заводы, шли поставки союзников, множество машин захватили советские воины у отступающего врага. Но такому автопарку и запасных частей и горючего требовалось намного больше. Автобатальоны должны были идти по пересеченной местности с высокими скоростями, перевозить огромное количество людей и грузов. Эти задачи оказались очень сложными.

Ознакомившись на месте с состоянием дел в экспериментальной роте и посоветовавшись с военными, Чудаков предложил преобразовать это экзотическое подразделение в автомобильную лабораторию Института машиноведения. Предложение было принято. Руководителями лаборатории стали Чудаков и Варшавский. Они подключили к работе ведущих научных сотрудников академического НИИ, «насобирали» по Москве десяток квалифицированных механиков, и, дело пошло.

Многие проблемы сотрудники лаборатории решали оригинальными методами военного времени. Так, например, был значительно уменьшен расход бензина на грузовиках «студебеккер». Мощные двигатели этих грузовиков были рассчитаны на быстрый разгон машины в условиях интенсивного городского движения. Хорошая динамика обеспечивалась мощным ускорительным насосом карбюратора, впрыскивающим при интенсивном разгоне значительные дополнительные порции бензина в двигатель.

Но ведь в военных условиях при движении большей части машин в колоннах с постоянной скоростью, намного меньшей, чем в мирное время, нужда в динамичной езде отпадала. Шоферы только зря, по привычке, «газовали», делали бессмысленные рывки на несколько десятков метров, расходуя лишние литры горючего. Сотрудники автомобильной лаборатории, работавшие под руководством Чудакова, предложили отключать ускорительные насосы «студебеккеров». В результате расход бензина на машинах снизился почти на 20 процентов.

Особенно большую помощь Евгений Алексеевич и руководимая им лаборатория оказали Красной Армии в Кенигсбергской операции. Командующий третьим Белорусским фронтом генерал И. Д. Черняховский, лично знавший Чудакова по Бронетанковой академии, где они одно время вместе вели преподавательскую работу, попросил его изыскать возможности повышения грузоподъемности и экономичности машин. Дело в том, что благодаря развитой сети дорог в Восточной Пруссии здесь можно было широко использовать автотранспорт для перевозки наступающих войск.

Для безошибочного решения всех проблем надо было выехать в войска, оценить состояние дорог, армейского автопарка. В эту поездку Чудаков отправился со своим новым водителем Николаем Алексеевичем Жуковым. Вместе с ними ехали Варшавский, армейские офицеры.

Николай Алексеевич вспоминает:

«В октябре 1944-го мы выехали на машинах из Москвы. Составили кортеж — впереди ЗИС-101, за ним — шестиместный вездеход „додж“. На труднопроходимых участках машины менялись местами: „додж“ буксировал ЗИС. Дороги были сухие, и доехали мы быстро: за два дня. Автополк стоял под Каунасом. Еще два дня все осматривали, совещались с военными и — считали, считали, считали.

А потом Евгений Алексеевич попросил свозить его „в Германию“. Мы сели на ЗИС и поехали к границе, которую всего несколько недель назад перешли наши войска. Там стоял деревянный кол с прикрученным к нему проволокой фанерным листом. На листе было размашисто, от души написано красной краской: „Вот она, Германия!“ Проехали мы километров двадцать и вернулись. Весь этот отрезок пути Евгений Алексеевич молчал, был задумчив и, как мне показалось, печален».

В результате работ лаборатории автополки 3-го Белорусского фронта получили рекомендации по составлению графиков движения и, казалось бы, незначительным переделкам машин, которые позволили увеличить грузоподъемность на 50 процентов, а расход горючего снизить на 15 процентов.

В 1944 году Евгений Алексеевич Чудаков «за многолетние выдающиеся работы в области науки и техники», как было сказано в Указе Президиума Верховного Совета СССР, был удостоен Государственной премии СССР.

Этот год был полон предвестий победы. Ни у кого уже не было сомнения, что гитлеровская армия будет разгромлена. В столице множились приметы мирной жизни. Вовсю работали учебные заведения — надо было думать о послевоенном времени, готовить новых специалистов. Осенью 1944 года у Саши Чудакова сбылась мечта, которую он лелеял почти пять лет — он стал студентом физико-математического факультета Московского университета. Почти все вступительные экзамены он сдал на «отлично», хотя четыре года работал и учебников в руки давно не брал.

Летом того же года Чудаковым удалось несколько раз выбраться на дачу. С радостью узнали они, что у сторожей поселка по-прежнему живет их собака Найка, кавказская овчарка довольно грозного вида. Когда уезжали из Москвы, Евгений Алексеевич поручил собаку сторожам. Найка радостно встретила старых хозяев, да не одна, а с месячным щенком по кличке Ашот.

Однажды, уже осенью, на дачу к Чудакову приехал его старый друг и сотрудник по Институту машиноведения Михаил Михайлович Хрущев, по-домашнему Мих. — Мих. Войдя в калитку, он застал странную картину. На дорожке, ведущей к дому, стоял щенок и радостно повизгивал. Перед ним на четвереньках — академик Чудаков. Делая страшное лицо, он… лаял. Оказалось — учил лаять Ашота.

— Ну, — сказал Мих. — Мих., — раз такие занятия теперь у академиков, значит, скоро войне конец.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ПЛАМЯ НАД ПЕРЕКОПОМ

Из книги У самого Черного моря. Книга I автора Авдеев Михаил Васильевич

ПЛАМЯ НАД ПЕРЕКОПОМ Вместо пролога Надолго оставит в России великие следы эта эпопея Севастополя, которой героем был народ русский. Лев Толстой. — Мишка! Смотри слева! Слева-а-а!..Крик ударяет в наушники.Стремительно оглядываюсь.Кажется, уже поздно: от «мессера» тянутся


Пламя над берегом

Из книги У самого Черного моря. Книга II автора Авдеев Михаил Васильевич

Пламя над берегом В те дни началась эпопея Малой земли.Высадившись в тылу врага, горстка черноморцев «заявила о себе», как выразился Алексеев, «столь громко», что о ней сразу заговорила страна.Им было туго… Очень туго…Военный совет 18-й армии выступил с обращением к


Пламя Варшавы

Из книги 1000 ночных вылетов автора Михаленко Константин

Пламя Варшавы Уже несколько дней бомбовыми ударами поддерживаем пехоту, но по всему видно, что наше наступление выдыхается. Все яростней контратаки противника, все медленнее темп продвижения наших войск. Штабисты поговаривают о том, что передовым частям, возможно,


IX. ПЛАМЯ

Из книги Богдан Хмельницкий автора Осипов К.

IX. ПЛАМЯ «И так народ посполитий на Украине, послишавши о знесенню войск коронних и гетманов, зараз почали ся купити в полки, не только тие, которие козаками бывали, але кто и негди козацтва не знал»[81].В этих словах летописца хорошо передано настроение, охватившее все


ПЛАМЯ

Из книги Каменный пояс, 1978 автора Бердников Сергей

ПЛАМЯ …Над тушильной башней облака,Словно пух от белых лебедей.Над заводомВялый пар и буйный дым,Полной грудью дышит коксохим.Год тридцатыйПомню до сих пор:Надрывал «козлами» свои плечи,Котлован копал,ОгнеупорПоднимал для кладки первой печи.О былом забыть не


ЗАВЕЩАННОЕ ПЛАМЯ

Из книги Розы на снегу автора Кринов Юрий Сергеевич

ЗАВЕЩАННОЕ ПЛАМЯ Растаяли снега. Зазеленели дубравы Тригорского и Михайловского. Легче стало отлучаться из поселка подальше, бывать в лесу. Деятельность подпольщиков группы Виктора Дорофеева с приходом весны оживилась.Как-то за неизменной игрой в карты Дорофеев


«Сквозь боль и кровь, сквозь смертную истому…»

Из книги Темный круг автора Чернов Филарет Иванович

«Сквозь боль и кровь, сквозь смертную истому…» Сквозь боль и кровь, сквозь смертную истому, Сквозь мрак, и пустоту, и мысли плен Пришел к себе. Как хорошо: я дома, Среди родных меня приявших стен. Чего искал? Зачем себя покинул? Зачем родной порог переступил? И сердцем я и


СКВОЗЬ ДЫМ И ПЛАМЯ

Из книги Записки русского изгнанника автора Беляев Иван Тимофеевич

СКВОЗЬ ДЫМ И ПЛАМЯ За Родину! Закавказье уже спалено летними жарами, мы ползем с медленностью классического Bummelzug — «Осетинской молнии». Уже миновали Дербент, «Железные ворота», уже повернули на Ростов. Пожелтелые поля, повыжженные степи… Простились с вами, милые горы,


Ледяное пламя

Из книги На виртуальном ветру [Maxima-Library] автора Вознесенский Андрей Андреевич

Ледяное пламя В июле 1997 года, шевеля усами, Режис Дебре, легендарный сподвижник Че Гевары, проведший годы в застенках, а ныне ставший философом телекоммуникаций, вспоминал, как он студентом протискивался на мой вечер в парижском театрике


ПЛАМЯ ГВОЗДИКИ

Из книги Белояннис автора Витин Михаил Григорьевич

ПЛАМЯ ГВОЗДИКИ В воскресенье, 30 марта, когда еще первый солнечный луч не коснулся Белоянниса, лежавшего с простреленной грудью на окровавленной земле в Гуди, у подножия горы Имиттос, ротационные машины афинских типографий печатали столичные газеты с сообщением во всю


«Из пламя и света…»

Из книги Михаил Лермонтов. Один меж небом и землей автора Михайлов Валерий Федорович

«Из пламя и света…» 1Совсем немного воспоминаний о Лермонтове той поры, когда он вернулся из первой кавказской ссылки, и, как правило, они обычные, о внешнем, о пустяках: поэт не раскрывался никому, и подлинный его облик ускользал от посторонних, даже и пытливых взглядов.


Пламя

Из книги Меч Гессар-хана и другие сказания автора Рерих Николай Константинович

Пламя В измятом холщовом пакете я получил наконец письмо. Часть пакета была залита дождем или волною. Почти полгода я ожидал это письмо. Пока шло мое. Пока шел ответ. Ответ, вероятно, был задержан ледоходом и весенней распутицей. Да и мог ли я ожидать ранее ответа на мои


Пламя

Из книги Самый большой дурак под солнцем. 4646 километров пешком домой автора Рехаге Кристоф

Пламя Песок. Как же я рад, что иду по нему исключительно ради развлечения. Мои ступни погружаются в него, и с каждым шагом вверх я чуть-чуть сползаю вниз. Я чувствую, как под моими пальцами проминается земля. Она не такая теплая, как тогда, в Поющих дюнах Дуньхуана. Правда,


17. ПЛАМЯ

Из книги Чекисты [Сборник] автора Дягилев Владимир