Поезда порой опаздывают…

Поезда порой опаздывают…

С 8 мая 1945 года расследование деятельности «Красной капеллы» пошло по второму кругу. Немецкая контрразведка нанесла организации ряд тяжелых, но беспорядочных ударов. Английские, американские, французские, бельгийские, голландские секретные службы приняли эстафету. Используя в своей работе более широкий арсенал средств, они проявляли терпение и последовательность; в отличие от немцев, времени у них было достаточно. Прежде всего — конечно, в целях безопасности, — они решили взять на учет оставшихся в живых членов «Красной капеллы» и узнать, не возобновили ли те свою разведывательную деятельность. Вот почему за бельгийцами из «Симекско», французами из «Симекс», Клодом Спааком, Жоржи де Винтер и всеми другими было установлено наблюдение.

С началом «холодной войны» слежка стала не только постоянной, но хуже того — усилилась до такой степени, что некоторые бывшие агенты сети стали задумываться, не ставят ли им в вину их прошлую деятельность, не стало ли теперь преступлением то, что они помогали советским войскам победить в Сталинграде. Поскольку большинство из них и так не слишком хорошо разобрались в грандиозных событиях, участниками которых оказались (это признак хорошо организованной сети: только руководители должны иметь цельное представление обо всем), такой неожиданный поворот окончательно убедил их в том, что мир безумен (они узнали также, что он неблагодарен, поскольку их не признали участниками движения Сопротивления).

Практический интерес западных служб к «Красной капелле» проявился сразу, но утратил остроту после того, как все расследования подтвердили непричастность бывших членов организации к разведывательной деятельности после войны. Теоретический же интерес к сети пока довольно незначителен, но со временем будет лишь возрастать (сегодня изучение деятельности сети включено во все программы «университетов» разведки). Ведь надо было знать, как действовала эта организация, превосходившая все до сих пор известные — как с точки зрения личного состава, так и по охвату географического пространства и достигнутым результатам—организации, создавшая совершенно необычные формы конспирации, мастерски использовавшая «коммерческую крышу», вербовавшая свои «источники» в верхнем эшелоне вражеского лагеря; сумевшая, наконец, соединить достоинства сети Сопротивления с профессиональным мастерством агентов, сплав, из которого родился шедевр разведки.

Не имея возможности допросить руководителей «Красной капеллы», западные службы попытались получить ответ из уст их противников. Охота за членами зондеркоманды началась задолго до окончания войны, и союзники старались захватить как можно больше агентов абвера и гестапо, работавших против сети. Французские службы заполучили «львиную долю»: Райзера, Шваба, Балла, Рихтера и других. К бельгийцам попали Фортнер и брюссельское гестапо. Англичане увезли Коппкова в Эдинбург. Из тех, кто мог рассказать им историю «Красной капеллы», американцы захватили только Рёдера,[15] но это не имело значения, потому что не за горами было время, когда у западноевропейских спецслужб уже не останется секретов от американского Старшего Брата.

Таким образом, в течение нескольких лет во всех тюрьмах Европы велись беседы о «Красной капелле». Но нигде не говорили о ней столько, сколько на Лубянке, где собрался цвет компании: Треппер, Панвиц, Кент, Венцель и другие.

О чем же мог спрашивать их Директор?

То, что Фортнер обнаружил конспиративную квартиру на улице Атребат, для Большого шефа было серьезным поражением, предвещавшим катастрофические последствия. Он замораживает свою брюссельскую команду на шесть месяцев. Директор не понимает, почему провал одного звена повлек за собой такие меры предосторожности в тот момент, когда Россия борется за существование. Советские генералы не дают отпусков потерпевшим поражение войскам: они снова бросают их в атаку. Треппер отвечает, что на месте ему легче судить, как надо поступить. Верно, Директор действительно находится не на месте событий, но так же верно и то, что ему незачем там находиться, как главнокомандующему незачем быть на передовой: полную картину боя оттуда не увидишь. Но эти споры о тактике не так важны. Дело в том, что между Директором и руководителем сети существует принципиальное разногласие: первый легко жертвует берлинской сетью, либо безгранично веря в нераскрываемость своих кодов, либо полагая, что подобная жертва оправданна; другой считает, что никакая мера безопасности не может быть лишней, если речь идет о спасении людей. В Центре осторожность называют трусостью, и возникает сомнение: а не теряет ли Большой шеф хладнокровие?

После сообщения об аресте «пианистов» и их предполагаемом предательстве утвердительный ответ, по-видимому, напрашивался сам собой. Функшпиль? Само слово и то, что оно означает, нам известно сегодня, но надо понимать, что в 1941 году это было нечто новое; функшпилю суждено было стать великим изобретением последней войны в сфере разведки. Функшпиль? Директор, может быть, и поверил бы в него, если бы так называемые «завербованные» радисты передавали ему большое количество ложных сведений, но это было не так. Так что же? Его хотят убедить, что гестапо прилагало столько усилий для разгрома сети только для того, чтобы затем продолжить ее деятельность? Треппер настаивает на своем; неустанно, как Кассандра, он повторяет, что все идет плохо, тогда как «пианисты» из Бельгии уверяют, что все идет хорошо. Затем он протестует и угрожает; оскорбляет Центр своим неповиновением — нет, настоящим предательством! — поскольку передает важнейшие донесения через канал ФКП, который связан с организацией Димитрова, а не с организацией Директора, — и какие донесения… Эти радиограммы бросают тень на Центр. Сеют панику! «Возможно, предатели проникли в наши секретные службы» — вот что Большой шеф заявляет голосом Димитрова могущественному Центральному Комитету! О, надо не так много, чтобы Директор поддался укоренившемуся пороку русских спецслужб: подозрительности. В Центре всех и всегда подозревают. В чем? Только выбирай: левый уклон, правый уклон, слишком большой интерес к женщинам, небезразличное отношение к мужчинам, слабость к деньгам, троцкизм, связь с «Интеллидженс сервис»… Руководитель сети, дела которой идут плохо, подозревается в саботаже; если же сеть работает хорошо — осторожность и осторожность; должно быть, это двойной агент, ведь противоестественно, что у него нет провалов. Ну, а Треппер? С самого начала войны он все жалуется, ругается, упрекает. Осторожен, как змея, а его хотят видеть храбрым, как лев. Все время стонет по поводу нехватки радиопередатчиков. Предатель? Пожалуй, нет оснований считать его предателем, но возложенная миссия ему явно не по плечу. Директор держит его под особым наблюдением.

Он теряет Треппера из виду в ноябре 1942 года. Но известно ли Директору, что он арестован? Уверенности в этом нет. Три месяца спустя в Центр поступает донесение, написанное на трех языках. Директор чрезвычайно удивлен. Неразрешимая загадка? Как это ему удалось? Донесение составлено на глазах у гестапо и передано у него под носом? Невероятно! Волшебная сказка! В Москве — впрочем, как и в Лондоне, и в Вашингтоне — сложилось определенное представление о противнике. Гестапо — это не Гиринг, лечащий свой рак коньяком, не старик Берг, мертвецки пьяный к полудню; гестапо — это совершеннейший полицейский механизм, предназначенный для того, чтобы хватать и перемалывать, — таков миф. И этот механизм допустит, чтобы его заключенные писали, когда им захочется? Позволит им дышать воздухом на улицах Парижа? Предоставит возможность передавать тайком свои донесения? Гипотеза: Треппер, вражеский агент, не сумел поколебать доверия, которое Директор питал к брюссельским «пианистам»; донесение на трех языках является, может быть, новой попыткой добиться этого, провокацией, цель которой все та же — скомпрометировать в глазах Москвы единственно здоровую часть сети — брюссельскую группу… С другой стороны, донесение передано Жаком Дюкло — это само по себе гарантия его правдивости. Дюкло не принял бы документа сомнительного происхождения. Дюкло проверил факты и действовал со знанием дела. И потом, эта Большая игра, о которой рассказывает Треппер… Загадочно!

По утверждению Райзера, сомнения Директора продлились три месяца: в мае 1943 года телеграммы, которые получала зондеркоманда, приобрели оттенок осторожности и недоверчивости: чувствовалось, что в Центре снова насторожились.

Большой шеф полагает, что Центру понадобилось четыре месяца для проверки его донесения: в июне 1943 года там наконец убедились в его правдивости.

Но Директору понадобился год, чтобы поверить в измену радистов, о чем много раз сообщал Большой шеф. Глупо? И да и нет. Центр имел несчастье стать чем-то вроде подопытного кролика для самой необычной из известных до сих пор операций по дезинформации в период, когда такие приемы еще не использовались разведкой. Функшпиль в тысячу раз превосходил классические способы надувательства одной разведки другой, поскольку цель его была не технической, а политической, что вынуждало инициаторов, сделавших высокую ставку в этой игре, передавать сначала правдивые сведения; поэтому Директор и не мог сразу заметить, что попался на удочку зондеркоманды.

Треппер сбежал. Эта новость ошеломила Центр. Его бегство могло погубить Большую игру и лишить Москву тех преимуществ, которые она рассчитывала извлечь из нее, ведь зондеркоманда должна понимать, что беглец в первую очередь позаботится о разоблачении мистификации перед своими шефами. Одновременно возникли новые сомнения относительно преданности Большого шефа. Коммунист бежит только после того, как запросил и получил разрешение от своих шефов. К тому же Треппер — это не обыкновенный коммунист, а гестапо — не обыкновенная полиция: можно ли поверить, что они совершили такую оплошность — допустили побег подобного заключенного? Конечно, донесение на трех языках служило доказательством верности Большого шефа, но со времени его передачи прошло уже восемь месяцев. Что произошло в промежутке? Удалось ли зондеркоманде сломить своего пленника? Не завербовали ли они его в конце концов?..

А может быть, это настоящий побег, из-за которого слишком быстро будет поставлена точка в Большой игре? Или все-таки инспирированное гестаповцами бегство, имеющее какую-то таинственную цель? Вероятно, Центр не может сделать окончательный выбор между этими двумя предположениями. Через несколько недель странная телеграмма, с помощью которой Панвиц старается продолжить Большую игру («Что случилось с Треппером? Я повсюду вижу объявления о его розыске и т. д.»), окончательно ставит Директора в тупик. Неужели криминальрат такого низкого мнения о нем, что надеется обмануть с помощью такой грубой уловки? Ведь, сообщая о бегстве Большого шефа, он признал, что все радиограммы последних десяти месяцев были переданы под контролем немцев, что существовал функшпиль; это должно было вызвать в Центре такую настороженность, что любая мистификация стала бы уже невозможна… Теряя нить интриги, Директор тем не менее передает именно тот ответ, которого ждал Панвиц; «Для нас Треппер — предатель. Партия не должна давать ему и куска хлеба». После этого Директор выжидает. И скоро, по полученным новым радиограммам, начинает понимать, что непоследовательность не слишком заботила криминальрата: самым главным для него было сохранить связь с Москвой; он рассчитывал, что совершенно особый, чрезвычайно «искренний» характер, который он надеялся придать этой связи, сможет рассеять подозрения Центра. Директор, полагавший, что ему придется вести очень тонкую игру с противником, видит, как тот буквально бросается в его раскрытые объятия: все хорошо, что хорошо кончается.

Но это не касается Большого шефа. Потому что крутой поворот, совершенный Панвицем, даже если он объясняется скорым разгромом немцев и желанием криминальрата спасти свою шкуру, не решает многих прежних загадок. К тому же Треппер усложняет свое положение, предложив похитить зондеркоманду, когда она будет покидать Париж! С какой целью? Чтобы уничтожить досье, свидетелей? Этого нельзя допустить. На вопрос Кента, должен ли он дожидаться в Париже предстоящего вступления союзников, Директор только что ответил буквально следующее: «Отступайте вместе с вашими немецкими друзьями. Не покидайте людей, с которыми у нас такие хорошие отношения и которые предоставляют вам ценные сведения. Они смогут быть очень полезны нам в будущем». Не хватало еще, чтобы Треппер захватил эту хитрую команду и в конце концов оказался вынужден передать ее в руки французских властей! Директор не дает «зеленый свет». Панвиц и Кент должны иметь возможность продолжать работу до окончания войны. Кроме того, они слишком много знают, чтобы им позволили умереть от случайной или слишком точно направленной пули.

Держу пари, что Директор со сладострастным нетерпением ожидал в Москве прибытия Треппера, затем Кента, Панвица и Венцеля. Все они оказались в его руках. Наконец-то он доберется до сути дела…

Десять лет понадобилось для того, чтобы ФКП подтвердила, при каких обстоятельствах было передано Жюльетте донесение, написанное на трех языках? Десять лет, чтобы убедиться в том, что побег был настоящим? Десять лет, чтобы признать: Большой шеф был проницателен, когда все казалось запутанным, оставался несгибаемым, несмотря на упорное непонимание со стороны начальства, смелым перед лицом опасностей, изобретательным в стане врагов? Расследования Центра, однако, не отличались медлительностью, свойственной процедуре по причислению к лику святых… Большой шеф вылетел в Москву через шесть месяцев после освобождения Парижа. Этого времени недостаточно для того, чтобы решить все загадки «Красной капеллы», но его должно было хватить Директору для проверки во Франции основных утверждений Треппера. Когда Большой шеф появился на Знаменке, ему предстояло ответить еще на многие вопросы, но в его непоколебимой преданности уже нельзя было сомневаться. И не случайно Директор задал ему знаменательный вопрос: «Каковы ваши планы на будущее?» Значит, у Треппера еще было будущее в Центре. Но в вопросе прозвучало предупреждение: о прошлом говорить не следует — ни под каким видом! Ответ Большого шефа решил его судьбу. Треппер вовсе не собирался прикрывать целомудренной вуалью молчания события последних четырех лет, он возвращался, пылая от возмущения, с бранью на устах, преисполненный решимости свести счеты. Этим он обрекал себя на Лубянку. Потому что Директор не мог допустить, чтобы по Москве ходил озлобленный человек, который повсюду стал бы разглагольствовать о том, что трижды безрезультатно предупреждал Сталина о неизбежности нападения немцев, а затем в течение нескольких лет исправлял ошибки Центра. Зорге также оказался бы на Лубянке, если бы японцы не повесили его, и он вернулся бы в Москву в таком же расположении духа, как Треппер.

Десять лет, чтобы утихомирить Большого шефа и преподать ему урок смирения? Неужели на подобные «уроки» требуется столько времени? Его отправили на Лубянку именно с этой целью, но оставили там надолго по другим причинам. На Треппера, как на человека, выброшенного за борт, стали обрушиваться все новые и новые удары волн.

Первая волна — его коллеги, руководители разведывательных сетей, и агенты, вернувшиеся в Москву после пяти лет работы за границей. Директор не узнал их. Ему их «подменили». В течение пяти лет войны им, предоставленным самим себе, пришлось изобретать новые приемы работы, которых требовала непредсказуемая ситуация; ими руководили события, а не Центр. Разбросанные по странам Европы с разведывательными целями, в борьбе с фашизмом они обрели нечто вроде статуса гражданства в этих странах; они вступали в ряды национального движения Сопротивления; люди противоположных убеждений стали их братьями по оружию, и они сражались плечом к плечу. В 1942 году Шандор Радо, руководитель швейцарской сети, получил документы, представляющие огромный интерес для англичан. Он предложил Директору передать их в «Интеллиджене сервис» через надежного курьера, имевшего доступ в английское посольство в Берне. Директор запретил это делать и приказал сжечь документы. В 1943 году, когда швейцарская полиция приступила к разгрому организации, Радо объяснил Центру, что остался единственный выход — укрыться в здании какого-нибудь посольства; под защитой дипломатической неприкосновенности он смог бы продолжать работу. Поскольку у СССР не было посольства в Берне, Радо предлагал обратиться к англичанам с просьбой о предоставлении убежища; будучи союзниками русских, они бы не отказали. Директор отреагировал чрезвычайно резко. Он не стал слушать Радо, предпочел лишиться швейцарской сети и чрезвычайно ценных сведений, поступавших от нее. Заподозренный в сотрудничестве с «Интеллиджене сервис», разведчик тем не менее приехал в Париж после его освобождения и явился в представительство Новикова. 6 января 1945 года вместе с Треппером он вылетел в Москву. Но при посадке в Каире нервы его не выдержали, и Радо исчез; самолет взлетел без него. Москва сообщила английским властям, что он дезертир. Радо арестовали и выдали русским. Ему пришлось заплатить десятилетним заключением за наивную веру в то, что борьба с нацизмом стоит на первом месте по сравнению с традиционной борьбой против «Интеллиджене сервис».

Коллеги, работавшие за границей, разделяли его чувства, даже если им не представилось случая показать это Центру. Они отпили из чаши священного союза и уже никогда об этом не забывали. В их отсутствие бразды правления в Центре перешли в руки нового поколения молодых функционеров. Бюрократы от конспирации со злобным презрением смотрели на возвращавшихся романтиков революции, старых коммунистов, которые чудом уцелели во время чисток: они подозрительны. Бывшие участники войны в Испании — подозрительны; товарищи по оружию, участвовавшие в движениях Сопротивления в одном ряду с правыми и левыми, — подозрительны; им приклеивали двойные ярлыки — романтики, космополиты — и выносили приговор, не подлежавший обжалованию: неисправимы.

Вторая волна унесла Директора. Она нахлынула из Канады в сентябре 1945 года, когда местная полиция обнаружила советскую сеть, которой руководил полковник из Центра; тогда в числе других был арестован Аллан Нанн Мэй, занимавшийся шпионажем в области атомных исследований. Это было крупным поражением. МГБ, вечный соперник Центра, воспользовалось случаем, чтобы свести кое-какие счеты. Директор и его заместители были смещены. Новая чистка опустошила секретные службы Красной Армии, все работники которых, старые и новые, оказались в опале. Именно после канадского скандала Абакумов, министр госбезопасности, верный соратник Берии, заявил Трепперу, павшей звезде осужденного Центра: «Представьте себе, если бы вы работали на нас, а не на этих мерзавцев из Генштаба, ваша грудь была бы сейчас увешана орденами! — И, показывая ему с улыбкой в сторону Красной площади, добавил: — Знаете, вот там вам бы присвоили звание Героя Советского Союза!»

Две первые волны почти совпали по времени. Третья нахлынула через три года, в 1948 году, и это была волна антисемитизма. О ней слишком много известно, чтобы снова рассказывать о ее силе и продолжительности. В очередной раз Треппера вывели из его камеры и повели по подземному коридору, соединяющему тюрьму с министерством госбезопасности, в кабинет Абакумова. Тот спросил: «Почему вы окружили себя предателями? Объясните, с какой целью вы решили доверить предателям ключевые посты в вашей организации?» — «Предателям? Каким предателям?» — «Кацу, Гроссфогелю, Шпрингеру, Райхману и т. д.: все они евреи, следовательно, предатели!..»

В Москве были арестованы руководители «Еврейского антифашистского комитета». Среди них были старые товарищи Треппера, еще с тех давних времен (1935 год), когда он работал в еврейской газете «Эмес». Почти все «сознались» и были казнены.

Космополит, «неисправимый», бывший сотрудник Центра, еврей: в сталинской России этого было предостаточно, чтобы сидеть в застенках Лубянки. Но даже в сталинской России беззаконие рядилось в юридические одежды. Административная «тройка» осудила человека, который создал и повел в бой самую крупную сеть в Европе; в то Время все западные секретные службы смотрели на нее со страхом и восхищением. Единственный пункт обвинения, который смогли предъявить, тщательно изучив его пятилетнюю деятельность во главе «Красной капеллы», состоял в том, что он начал Большую игру без предварительного разрешения Директора. И тогда Большой шеф вспомнил, о чем его предупреждал Гиринг:

«…Вас все равно будут считать предателем. Они скажут, что в начале вы же не знали, удастся ли вам их предупредить, и обвинят вас в том, что вы сотрудничали с нами, лишь бы спасти свою жизнь». Действительно, он не знал, сумеет ли предупредить Центр. Но разве лучше было ничего не делать, наблюдать сложа руки за тем, как все рушится? Он резко отвечает своим судьям: «Я фактически находился в горящем доме, а вы упрекаете меня в том, что я стал действовать как пожарник!» Но он прекрасно знает, что любой протест бессмыслен. Сталинская «тройка» подтверждает пророчество шефа зондеркоманды: пятнадцать лет тюрьмы.

Для Панвица и особенно для Кента присутствие Большого шефа в Москве явилось страшной неожиданностью. После его побега Директор не. забывал регулярно справляться о нем у Кента: «Известно ли вам, где он находится? Почему он не выходит на связь?» Затем, когда оба приятеля уехали в Германию, им сообщили: «Треппер ушел на дно. Он отказался вернуться в Москву». Таким образом Кенту давали понять, что опровергнуть его оправдания некому и он может безбоязненно вернуться на родину: «обращение» криминальрата будет поставлено ему в заслугу, к тому же он очень просто сможет приписать свои предыдущие предательства Большому шефу. Кент легко попался в ловушку. С помощью услужливого Панвица ему удалось собрать соответствующее досье, в котором он выглядел чистым, как снег, а Треппер был представлен законченным изменником. Но Большой шеф оказался в Москве, и, разумеется, стало трудно доказать правдивость созданной карикатуры. Кенту это не удалось. Но ему были признательны за то, что он склонил Панвица на путь сотрудничества, и этa благодарность спасла ему жизнь.

Центр не скупился на время, допрашивая Панвица. Ему задавали вопросы в течение полутора лет, затем дали отдохнуть четыре месяца, после чего снова начали с нуля, как ни в чем не бывало, и эта вторая серия допросов опять длилась полтора года. Настоящий размах! По утверждению криминальрата, допросы проходили в непринужденной атмосфере. Довольно скоро он изучил русский настолько, что мог понимать поставленные вопросы, — это давало ему время подготовить ответ, пока шел перевод. С другой стороны, русские настолько плохо представляли себе жизнь на Западе, что разговаривать с такими собеседниками было утомительно. Как только возникала деталь, не согласующаяся с советскими понятиями, офицер Центра хмурил брови, и нужно было нечеловеческое терпение и красноречие, чтобы рассеять его подозрения. Панвицу казалось, что он, как исследователь, описывает обычай дикого племени ошеломленной и несколько недоверчивой аудитории. Это было бы забавно, если бы лекция не затянулась на три года…

Он ни разу не увидел ни Треппера, ни Кента. Иногда ему, зачитывали их заявления, но Центр не устраивал, очных ставок. На Лубянке все перемещения были рассчитаны таким образом, чтобы заключенные, проходящие по одному делу, не могли вступить в контакт и даже увидеть друг друга. Он, однако, знал, что они здесь, и не раз размышлял над странным парадоксом: в одинаковых камерах одной и той же московской тюрьмы, на расстоянии нескольких метров друг от друга сидят за решеткой шеф зондеркоманды и руководитель разведывательной сети «Красная капелла».

Когда допросы прекратились, его сослали в сибирский лагерь в Воркуту. Панвиц рассказывает: «Это было тяжело, вообразите только, какой там холод, но приветливость охранников помогала переносить эти тяготы. Коммунистический режим таков, каков он есть, но русский человек — нет слов, чтобы описать, как он добр, отзывчив. Золотой характер! Разумеется, это не мешало соблюдать устав. Если бы охраннику отдали приказ убить заключенного, он без колебаний сделал бы это, но со слезами на глазах. То же самое происходило на Лубянке…»

Наконец в 1955 году лагерные громкоговорители сообщили о том, что в Москве подписано «соглашение с Аденауэром». Старый канцлер добился репатриации всех своих соотечественников. Десять лет прошло с тех пор, как криминальрат, пыжась от важности, прижимая к груди портфель, набитый дипломатическими тайнами, прибыл в Москву в полной уверенности, что перед ним открывается блестящее будущее. Его надежды не оправдались, но он спас свою жизнь; и это было главное. Радуясь тому, что может вернуться домой, он с легким сердцем отправился навстречу «детекторам лжи» своих соотечественников.

В первую же ночь на Лубянке Большой шеф поставил перед собой цель: пережить, пусть хоть на час, «этих людей». Это спасло его. Месяцы шли за месяцами, годы сменяли годы, и казалось, это никогда не кончится, но он по-прежнему был верен своей идее-фикс: пережить их. Эта цель была утесом, за который он цеплялся; никакая волна не смогла бы оторвать его. Треппер видел, как окружающие, друзья поддавались отчаянию и отказывались от пищи; он заставлял себя есть. На его глазах люди буквально погибали, подавленные несправедливостью, жертвами которой стали; злость утомляет, и чтобы сохранить силы и выжить, он не позволял себе злиться. Некоторые заключенные, не выдерживая тяжелых условий, искали утешения в прошлом и порой теряли ощущение времени и разум; он же был целиком устремлен в будущее. За сорок лет беспокойной жизни он затеял и выиграл немало битв, но нынешняя была самой отчаянной — битва со своими.

Среди его товарищей по заключению были авиаконструктор Туполев, известные деятели компартий, генералы, многие из которых входили в штаб маршала Жукова; казалось, на Лубянке собрали элиту России.

Абакумов время от времени приказывал привести его к себе, чтобы поиздеваться. Когда в Канаде была обнаружена советская шпионская сеть, он показал вырезки из западных газет, содержащие намеки на то, что шеф «Красной капеллы», без сомнения, причастен к этому делу. Абакумов со смехом воскликнул: «Вы можете подать на них в суд! Все полиции мира разыскивают вас, а вы здесь, у нас, под нашей защитой и в полной безопасности! Великолепно, не так ли?»

Единственным, кто разгадал его, был следователь. Он старался разговаривать с узником дружелюбно, охотно предлагал сигареты, от которых заключенный, покачав головой, отказывался. Однажды вечером после бесконечного допроса он спросил Треппера: «Вы решили пережить нас, не так ли? Не это ли дает вам силы держаться?» И поскольку Треппер промолчал, тот продолжил: «Я должен кое-что сказать вам: я не буду заниматься вашим досье. В нем ничего нет. Я убежден, что вас держат здесь по каким-то другим причинам, не имеющим отношения к делу. Не знаю, какие последствия это будет иметь для меня самого, но я откажусь от дальнейшего ведения дела. Не могу в этом участвовать». Треппер потянулся вперед, схватил пачку сигарет со стола и достал одну. Следователь улыбнулся и, давая ему прикурить, сказал: «Теперь я знаю, что вы победите. Курильщик, который может отказаться от сигареты, — это многое значит!»

Жена Треппера Люба не подозревала, что он находится в Москве. Директор сообщил, что ее муж «ушел на дно» и что она может не ждать его. Одна, без средств, Люба стала работать, чтобы прокормить себя и двух детей. Она избежала тюрьмы или сибирской ссылки, вероятно, лишь по одной причине: приезжающие из Франции гости, в частности Жак Дюкло, неизменно интересовались тем, как поживает Большой шеф. Им отвечали, что он в спецкомандировке за границей, но на крайний случай предпочитали держать под рукой его жену и детей, чтобы иметь возможность показать их. Вот так и протекала жизнь Любы — между лачугой, которая служила ей жилищем, и бесконечными хождениями из деревни в деревню, с огромным ящиком аппаратуры за спиной; а в это время ее спутник, вместо того чтобы шагать рядом с ней пo степи, ходил взад-вперед по своей камере, как это делают все заключенные мира…

И это продолжалось десять лет.

Десять лет.

5 марта 1953 года Лубянку вдруг охватила паника. Надзиратели бегали по коридорам; режим содержания заключенных ужесточился, прогулки отменили. Узники решили, что началась третья мировая война, и очень встревожились. Но это была ложная тревога. Вскоре в тюрьме снова воцарился покой, обычная рутина, и заключенные никак не могли понять, чем был вызван этот переполох.

Через несколько месяцев Большой шеф в очередной раз в сопровождении охранника углубился в туннель, связывающий тюрьму с министерством госбезопасности. Но его повели не в кабинет Абакумова, а в какую-то комнату, где его ждал очень старый усатый генерал, внешне заметно отличавшийся от молодых сотрудников Центра; казалось, он сошел с картины, запечатлевшей героев Октябрьской революции. Он посмотрел на заключенного и спросил: «Ну, как вы себя чувствуете?» Треппер был так поражен, что не смог ответить: почти десять лет никто не интересовался его самочувствием. Тогда, открыв ящик стола, генерал достал оттуда газету «Правда» и протянул ее заключенному. Это был уже старый номер. На первой полосе была помещена статья, посвященная «заговору белых халатов»; в ней рассказывалось о том, как группа врачей-евреев собиралась убить Сталина. «Что вы об этом думаете?» — спросил генерал. Дважды прочитав статью, Треппер ответил: «Глупости. Это не выдерживает никакой критики. Если бы понадобилось убивать Сталина, для этого нашли бы профессионалов. Не стали бы обращаться к врачам». — «Так вы думаете, что мы делаем глупости?» — «Это с вами случается». Генерал задумчиво покачал головой и достал второй номер «Правды»: «Вот, читайте…» Врачи были реабилитированы. Треппер проглотил статью, но воздержался от комментариев. Старый генерал протянул третий номер газеты, в которой огромными буквами было набрано сообщение о смерти Сталина 5 марта этого же года. Большой шеф не проронил ни слова. Он размышлял: «Сталин умер, но армия и силы безопасности в руках его банды. Они по-прежнему у руля». В ящике стола у генерала был еще один, четвертый, номер «Правды». Он был датирован декабрем 1953 года. Генерал показал его заключенному, и Треппер прочел заметку о казни Берии. И тогда Большой шеф улыбнулся. Он выиграл. Пережил их.

Улыбнулся и сказал: «Товарищ… — И тут же осекся — Извините меня». Узники Лубянки не имели права называть своих тюремщиков «товарищами». Если они случайно употребляли это слово, охранники орали на них: «Тамбовский волк тебе товарищ!» Генерал сделал рукой нетерпеливый жест и сказал: «Знаете, я раньше работал с Дзержинским. Мы, сотрудники прежнего ЧК, наверное, совершали ошибки, но наши помыслы были чисты. Я уже двадцать лет не работаю в этой сфере. Но сегодня меня попросили вернуться и разобраться в некоторых важных делах. Я начинаю с вас, потому что считаю ваше дело одним из важнейших».

И Лубянка превратилась в «отель». Затем стали отпускать заключенных. Треппер вернулся к жене и детям после пятнадцати лет разлуки. Их поселили в прекрасной квартире, где они могли дожидаться возвращения в Польшу. Радо также вышел из тюрьмы. О Венцеле мне ничего не известно. Даже Кент обрел свободу. Но он просто попал под амнистию, тогда как приговор, вынесенный Большому шефу, высшие советские юридические инстанции отменили «за отсутствием состава преступления».

Попав на Лубянку, когда вторая мировая война еще не закончилась, Треппер вышел оттуда в конце «холодной войны». В последний раз он видел своих детей, когда одному было девять, а другому четыре года; встретился он уже с двадцатитрехлетним мужчиной и восемнадцатилетним юношей: детство и юность сыновей у него украли. Отняли десять лет жизни, которые не в силах вернуть никакое свидетельство о реабилитации. Его заставили пережить и другое — он узнал, в каком отчаянии умирали те, кто пожертвовал всем и взамен не получил ничего, кроме неблагодарности и несправедливости. Кто захотел бы поменяться с ним судьбой? Восторгаясь героями, мы могли бы подумать так: «Я хотел бы, я смог бы молчать под пытками, как Сокол, умереть, цитируя Сократа, как Сюзанна Спаак, сохранить невозмутимость перед эшафотом, как Шульце-Бойзен. Но выдержать то, что пережил Треппер…» — глядя, как он уходит с Лубянки, мы испытываем почтительный ужас.

Не думаю, чтобы он хотел расстаться с читателями вот так, стоя на пороге тюрьмы с узелком под мышкой, постаревший и усталый — типичная жертва сталинского беззакония. «Сталинизм, — говорит Треппер, — это болезнь. Надо было ждать, пока она пройдет». И еще: «Путешествие Париж — Варшава затянулось на одиннадцать лет, поезда ведь порой запаздывают». Он вышел из тюрьмы таким же, каким вошел: коммунистом. И нам, некоммунистам, нравится, что он им остался: ведь если человек, не выдержав ударов судьбы, как бы страшны они ни были, отрекается от своих убеждений — он терпит поражение, и вместе с ним терпит поражение весь род человеческий…

…Можно было бы написать, что война была выиграна в какой-то мере и благодаря Трепперу, но он бы этого не одобрил, ибо убежден: «Ни одну битву никогда еще не выигрывала разведка. Победу завоевывают в бою. Сталинград спасли солдаты, принявшие смерть среди его руин. Солдаты — и никто иной».

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Дальние и пригородные поезда

Из книги Московские картинки 1920-х - 1930-х г.г автора Маркус Борис

Дальние и пригородные поезда Тепловозы и электрички появились на железных дорогах где-то в конце тридцатых годов. А то по рельсам мчались скорые пассажирские и тянулись товарники, прицепленные к паровозам. И пассажирские поезда были разными — скорыми и курьерскими, то


II. Поезда будущего

Из книги Рядом с Жюлем Верном автора Брандис Евгений Павлович

II. Поезда будущего А вот еще один фантастический сон…Собирая материалы для книги о Жюле Верне, я решил выявить всё, что было напечатано под его именем на русском языке. Среди бездны книг нашлось, между прочим, и несколько таких, которые были приписаны предприимчивыми


Вадим Абдрашитов Прибытие поезда

Из книги Олег Борисов. Отзвучья земного автора Борисова Алла Романовна

Вадим Абдрашитов Прибытие поезда Так получилось, что наша работа с Олегом Борисовым началась с остановки поезда. А кончилась тревогой расставания и тем горьким необъяснимым чувством, почти перехватом дыхания, какое бывает, когда поезд трогается с места, медленно


Вдруг ушли поезда

Из книги Правда о Мумиях и Троллях автора Кушнир Александр

Вдруг ушли поезда "Все шло вкривь и вкось", - вспоминает Илья. - Вообще было непонятно, кому это будет нужно". Лидер "Муми Тролля" все еще переживал неадекватную реакцию на второй альбом, о котором ни один человек не сказал доброго слова. "Какие же мы "Муми Тролль"? - нервно


«Нет, не о том… стучали поезда…»*

Из книги На взмахе крыла автора Ставров Перикл Ставрович

«Нет, не о том… стучали поезда…»* Нет, не о том… стучали поезда, В дрожащей синеве коростели свистели, Высоким полднем плавились года И месяцы скользили, как недели… Нет, не о том — в падении без дна, В прозрачной ясности, в передвечерней лени, Когда пустеет день и неба


Прибытие поезда

Из книги Мамонты [Книга очерков] автора Рекемчук Александр Евсеевич

Прибытие поезда За час до прибытия в Харьков я вышел из купе и приник к окну, тому, что слева по ходу поезда.Можно было бы и остаться в купе, там удобней, сиди себе на мягком диване за стаканом чая, покуривай, пускай дым в приспущенное окошко — впрочем, к той поре я уже бросил


Глава 28. Отправление того поезда…

Из книги Идиотка автора Коренева Елена Алексеевна

Глава 28. Отправление того поезда… …который ушел. В августе, после моего возвращения из Оренбурга, мы снова поехали в Коктебель. Мы — это я, Андрон и его соавтор Валентин Ежов, или просто Валя. Есть люди, о которых нужно писать с восклицательным знаком. Ежов! Это имя, хорошо


21. ПОЕЗДА

Из книги Женщина в янтаре автора Несауле Агате

21. ПОЕЗДА Я часто вижу во сне поезда. Чуть не каждую ночь я еду сквозь мрачную местность, вдали слышны выстрелы, я прячусь от солдат. Я должна успеть на какой-то поезд, и тогда я буду в безопасности. Постепенно в мои сны входит Джон. Иногда он помогает мне донести узел с


«Когда моя, порой размашистая, речь…»

Из книги Мяч, оставшийся в небе. Автобиографическая проза. Стихи автора Матвеева Новелла Николаевна

«Когда моя, порой размашистая, речь…» Удержи меня, мое презренье, — Я давно отмечен был тобой. С. Есенин Когда моя, порой размашистая, речь Поскачет кочками, галопом увлечённым, Ироники всегда спешат меня осечь Каким-то чопорным прохладно-ровным тоном: Восторг мой


Поезда с трупами. Любовь, смерть и истерия

Из книги Двор Красного монарха: История восхождения Сталина к власти автора Монтефиоре Саймон Джонатан Себаг

Поезда с трупами. Любовь, смерть и истерия «Крестьяне едят собак, лошадей, гнилую картошку, кору с деревьев, все, что могут найти», – сообщал Федор Белов в самый разгар кризиса, 21 декабря 1931 года, когда Сталин отмечал в Зубалове свой очередной день рождения.На этих


Поезда 1941 года

Из книги Я люблю, и мне некогда! Истории из семейного архива автора Ценципер Юрий

Поезда 1941 года Выступление Молотова Миша услышал на вокзале в Харькове. Вечером он передает письмо в Севастополь с проводниками скорого поезда, который должен прийти раньше: Я вчера вечером выехал к вам из Москвы поездом № 9 (Адочку не взял). В пути узнал о последних


Порой не на что было жить

Из книги Мои Великие старики автора Медведев Феликс Николаевич

Порой не на что было жить – Я принадлежу к малочисленному поколению режиссеров кино, которое заявило о себе в начале 60-х: Тарковский, Шукшин, Шепитько, Иоселиани, братья Шенгелая, Параджанов, Кончаловский, то есть к тем, кто успел сделать свои первые и вторые фильмы, успел


41. Поезда, вышедшие навстречу друг другу

Из книги Фридл автора Макарова Елена Григорьевна

41. Поезда, вышедшие навстречу друг другу Бригаду еврейских мужчин допенсионного возраста грозятся отправить на лесоповал, с проживанием в общем бараке. Павел попросил мастера написать ходатайство в еврейскую общину Карловоградской области. Говорят, в некоторых случаях


Летят поезда под откос

Из книги Без линии фронта автора Жилянин Яким Александрович

Летят поезда под откос Удары партизан и подпольщиков по коммуникациям заставляли немецкое командование непрерывно увеличивать число своих охранных войск и совершенствовать саму систему боевой охраны дорог.Вот что писали Белорусскому штабу партизанского движения и


«Я с поезда. Непроспанный, глухой…»

Из книги Сквозь время автора Кульчицкий Михаил Валентинович

«Я с поезда. Непроспанный, глухой…» Я с поезда. Непроспанный, глухой. В кашне, затянутом за пояс. По голове погладь меня рукой, примись ругать. Обратно шли на поезд. Грозись бедой, невыгодой, концом. Где б ни была ты — в поезде, вагоне, — я все равно найду, уткнусь лицом в


Адреналиновые поезда

Из книги Рома едет. Вокруг света без гроша в кармане автора Свечников Роман

Адреналиновые поезда Мы с Олей запланировали заработать в Нью-Йорке по две штуки баксов на Южную Америку. Поэтому, пока Оля в поте лица трудится за кофе-машиной, мы с Сеней шляемся по самым дорогим магазинам Сохо, отслеживая слабые места в системах безопасности.В первую