18

«Все отшумело. Вставши поодаль,

Чувствую всею силой чутья:

Жребий завиден. Я жил и отдал

Душу свою за други своя.

Высшего нет. Я сердцем – у цели

И по пути в пустяках не увяз.

Крут был подъем. Сегодня, в сочельник,

Ошеломляюсь, остановясь.

Но объясни. Полюбив даже вора,

Как не рвануться к нему и каземат

В дни, когда всюду только и спору,

Нынче его или завтра казнят?

Ты ж предпочла омрачить мне остаток

Дней. Прости мне эти слова.

Спор подогнал бы таянье святок.

Лучше задержим бег Рождества.

Где он, тот день, когда вскрыв телеграмму,

Все позабыв за твоим «навсегда»,

Жил я мечтой, как помчусь и нагряну!

Как же, ты скажешь, попал я сюда?

В вечер ее полученья был митинг.

Я предрекал неуспех мятежа,

Но уж ничто не могло вразумить их.

Ехать в ту ночь означало бежать.

О, как рвался я к тебе! Было пыткой

Браться и знать, что народ не готов,

Жертвовать встречей и видеть в избытке

Доводы в пользу других городов.

Вера в разъезд по фабричным районам,

В новую стачку и новый подъем,

Может, сплеталась во мне с затаенным

Чувством, что ездить будем вдвоем.

Но повалила волна депутаций,

Дума, эсдеки, – звонок за звонком.

Выехать было нельзя и пытаться.

Вот и кончаю бунтовщиком.

Кажется, все. Я гораздо спокойней,

Чем ожидают. Что бишь еще?

Да, а насчет Севастопольской бойни

В старых газетах – полный отчет».

<На последней странице текста поэмы:>

Кинстоны – каналы, ведущие в балластные цистерны двойного дна.

Гальюн – место в носовой части корабля (где находятся отхожие и свалочные места).

На «Пруте» находилась часть осужденных по Потемкинскому бунту (кот<орый> произошел перед тем за 5 месяцев). Брон<еносец> Потемкин после этого был переименован в «Пантелеймона». «Прут» служил плавучей каторжн<ой> тюрьмой.

Вот – то, что написано из II-й части. Если сцена суда и казни не будут лучше этих, т. е. не будут достаточно серьезны и человечны, мне придется на этом письме и кончить. Однако насчет суда у меня имеются кое-какие мысли, и я – попробую, т. е. пока что я этого письма концом не признал. Окончательно сделано все до 17-го деленья. С 17-го и до письма, может быть, буду переделывать. Нужны были деньги, и эту порцию я гнал к своего рода – двадцатому числу. Особенно это относится к бою. М.б. две строки многоточий будут заполнены, так строк на 16 – на 20 самой судьбой «Очакова» в обстреле. А м.б. этого и не надо. Вообще вся работа относится к самому последнему времени. Лето и осень прошли пусто и бесплодно. Но, конечно, читал, думал и наброски копились. По-настоящему все зажило на Рождестве. Особенно замечательна была ночь на 1-е. Я никуда на встречу Нов<ого> Года не пошел. Мне хотелось тебе написать в эту ночь, без малейшей тени даже метафизического предательства в отношеньи Ж<ени>, встречавшей Н<овый> Г<од> с Асеевым, Маяком и всей лефовской компанией. И вот, так же точно как я не писал тебе все это время, или еще отчетливей и сильней, я вместо письма к тебе решил собраться с мыслями и с волей, и в эту-то ночь и зажила II-я часть как целое. В 6-м часу утра Женичка (мальчик) закашлял очень страшно, мне показалось, что у него коклюш. Я стал ему греть молоко, по страшной рассеянности делая страшные глупости с примусом, на котором каждый раз то взрывом, то целым столбом отзывался огонь, без опасных последствий, точно только одушевленно говоря о своих способностях. Сейчас, написав это, я вспомнил о рожденьи Мура. Со встречи вернулись Ж<еня> с Маяковским. Он был вторым поздравителем в эту ночь. Первою поздравила меня и 12 на минуту зашедшая Харазова. Ты ни ее, ни, верно, о ней не знаешь. Существованье ее для меня (т. е. знакомство) начинается с Аси. Я тебе м. б. когда-ниб<удь> о ней расскажу и о том, как и чем она связана с Rilke. Связь далекая и легкая, и однако составляющая единственный тон моего отеческого, редкого (т. е. неплотного) к ней отношенья. – Если II-я часть лучше отвратительной первой, то этим я обязан твоему осужденью.

Скоро напишу, с письмом к С<вятополку>-М<ирскому>.