Письмо 139 14 декабря 1927 г. Пастернак – Цветаевой

Марина, мне было больно не отвечать тебе на твои дорогие письма. Они все получены, их было три: короткое, о получении С.Я.-ем книг, хроника, – о многом, о твоем и близком, о П.П.С<увчинско>м, о Radiguet, о разных вещах и ответ на мое письмо об А<сее>ве, и третье – сказочный автобиографический сгусток о В<ере> (последнее удивительно сталкивается с тем, что я сейчас пишу). Мне также бы очень хотелось вовремя и должным образом отозваться на радость, которую принесло с собой письмо твоего дорогого С. Короче, мне очень тяжело на все это отписываться второпях. Но назад с месяц я разорвал себе плечевые связки на левой, по счастью, руке. Две недели я провел в тугих бинтах и в мученьях, за которыми ни за что не мог приняться и все должен был бросить. Как это всегда бывает, поползло все врозь и в доме. Растянула сухожилье на ноге прислуга, заболел чем-то необъяснимым, что впоследствии оказалось воспалением почек, лоханок, мальчик, к концу своего трудного ухода за всеми захворала и Женя. По всем перечисленным причинам я взял, и мы быстро израсходовали, авансы в двух редакциях. Одной пообещал «предположенье» о Рильке, другой – продолженье Спекторского, настолько проблематичное, что его не назовешь и «предположеньем». Теперь я здоров, лишь рукой еще не вполне владею, но это улучшится. Однако сейчас мне надо спешным порядком приводить все эти обещанья в исполненье, потому что дома уже снова интересуются обеими редакциями и хотели бы передать им через меня новый поклон. Разумеется, ничего безвыходного тут нет, я изо всего выпутываюсь, но работать надо усидчиво и спешно, а тут опять новая попытка переселить нас из квартиры (обходительная, деликатная, – не нахрапом, как бывало раньше) – и мне недостает часов в дне. Итак, узнай все это, раскинь и расположи наперед, посочувствуй и, главное, – прости, прости «назад» и впрок. – Теперь возьмусь вплотную за Рильке. В тот же день, как кончу и понесу в журнал, вышлю в копии и тебе. Писал ли тебе Асеев? Он в Италии, кажется в Палермо. Я от него не получил еще ни слова, если не считать телеграммы с порученьем, которого мне, верно, не придется исполнить по его неописуемой хлопотливости, и особенно потому, что лучше моего посвященный в его трудность, он об этом меня просит с предурацкой миной совершенного неведенья. Меньше всего я выношу как раз этот вид ломкой и ускользающей «непосредственности». Если он с тобой спишется, воспользуйся, пожалуйста, им как оказией для пересылки твоей книги. Как жалко, что Ек<атерина> Павл<овна> уехала до ее выхода. Если не будет оказии Асеевской, пошли без дальнейших объяснений, и только с надписью мне, родителям в Берлин: Motzstr. 60, Berlin W30. Может статься, им подвернется случай переслать ее мне. Еще просьба. Передай С.Я., что я не знаю, как благодарить его за письмо и чувства, и больше всего буду стараться никогда их не уронить. Всей душой на них отвечаю. И, наконец, напоследок вот что. У него с Асей (т. е. вернее у Аси с ним) есть некоторый секрет от тебя, в который я посвящен по самой его сути. Не покушаясь на эту тайну, т. е. не домогаясь ее раскрытья, попроси его сообщить мне при случае, произошло ли что-нибудь во исполненье Асина плана или же нет. Это касается и Горького. Я не уверен, что вся эта Асина затея удачна. Я попал в нее как кур во щи, как м.б. и все участники. Хуже всего, что подчиняясь во всем этом Асе, я, по ее настоянью, вынужден об этом предмете писать с окольной таинственностью. Пожалуй, лучше, если С. тебе об этом расскажет и мы получим возможность списаться об этом открыто, не возбуждая ничьих подозрений. А списаться надо, ибо случилась со всем этим путаница. Обнимаю тебя.

Твой Б.

Да, правда, попроси С.Я. тебе обо всем рассказать, сообщи (или попроси его сообщить), было ли что-нибудь, что говорит о движеньи дела, а затем я тебе и С. напишу, что думаю и знаю.