Письмо 122 20 (?) <октября 1927 г.> Цветаева – Пастернаку

Борис, твое письмо после приезда Аси. Мне стыдно, Бог весть чего насказала, мне совсем не плохо живется, моя беда в том, что я не могу растроиться – десятериться – и т. д., древняя беда. Моя беда, в ложном или нет, но чувстве незаменимости, незаместимости. Не могу не сама, отсюда всё. Помнишь тысячерукую индусскую богиню и русскую (без <нрзбр.>) Троеручицу. Двух – мало. И 24-х мало. Боюсь, моя беда во мне, в [злобном] германском, Бог весть отколе, не понятии, а чувстве долга, съевшем всё.

От тебя идет такая огромная волна добра, доброты, что… руки опускаются. NB! Сувчинский о 05 годе. Это огромно. А первое! Задыхаешься, нельзя сразу б<ольше> 10-ти строк.

Лампы – дети – осиянность голов, б<ольших> и маленьк<их>. Неповинность голов.

* * *

5 минут одиночества. В голове точно зажигается лампочка – 150 свеч!

Не сон, не покой, – досуг (тот свет).

Хороший конь не будет отдыхать больше, чем ему надо, а надо ему мало, п.ч. он сильный <вариант: хорош>. Дайте отдохнуть коню. Только кляча не требует отдыха – всё равно умирать.

* * *

О мундштуке. Без подлежащего, без сказуемого, какими путями сказанное тобой – дошло. Вот минута, когда [слово перерастает слово, оконч<ание> слиянья с вещью, ОНА. Чудесам – прости меня, Господи! – поэты учатся не у священников] слову грозит опасность (еще секунда – его не будет), отказавшись от всех своих охранных грамот и прав на жительство, оно становится чистым духом, самой вещью, тем, о чем, в данном случае – ртом, твоем на моем.

…Не так, как мне видится? Мне никак не видится, да и тебе никак, видятся лампы и головы. Наши с тобой – dans un temps inexistant[114]. Думаю, впереди большая уступка: чтобы сохранить всё, отдать всё. Ты же им продашь меня за —. Есть выход, Борис, невозможный, изумительный, о нем в одной из своих Geschichten vom lieben Gott[115] знал уже (!) и Рильке, выход всего будущего (всего настоящего в будущее), ибо при моей страсти к бывшему, я в вопросе семьи и любви конечно человек будущего – идущего на нас с островов сестер. Знаешь, как в карт<ах>. Для себя – для дома – для сердца – как сбудется – чем кончится – на чем успокоится. Меньше с Бога, судьбы, тебя не возьму.

То, чего никак не мог понять герой горы: (кстати, получил письмо?), то, за что я его так любила: невозможность, незаконность, кощунственность, богопротивность совместной жизни, этого чудовищного размель<чения>. Я за наезды, Борис, за женскую пещеру и мужскую охоту. За логово и лес. За? очаг (о, не иносказательный, красный, с дымом и треск<ом>!) и колчан. Волчье начало, Борис. И еще одно: я бы не вынесла – ты бы не вынес – ни одного отхода, ни одного вполоборота, для этого нужно два берега и посреди река, очень большая, чтобы ни дома, ни дыма, только общий ландшафт, который и есть душа другого, взгляд с того света.

Возвращ<ение> к другому вопреки, обречен<ность> друг на друга. Расскажи К<оллон>тай, ей, наверное, понравится.

Книга (последняя корректура) сдана.

Всё ты один – во всех местах,

Во всех мастях, на всех мостах

Моими клятвами – мостят!

Моими вздохами – снастят!

20 октября

Борис, ты опередил мой ответ, который читаешь впервые, т. е. ты услышал и опроверг мое «в порядке вещей». – «Ты такую жизнь считаешь естественной, я – нет». Не <оборвано>

Борис, я вообще жизнь всю считаю неестественной, т. е. мне в ней – всей – не живется, не только в моей. Моя – частность всей, ярая частность, т. е. ее, моей, тесность – есть именно, точь-в-точь тесность всей. Вся именно такова, как моя. Если моя несколько черней соседской – Царя Соломона, скажем – то говорим-то мы, он сверху, я изнизу – одно, и с совершенно одинаковым правом, – опыта, он: избытка, я – недостатка. А – впрочем, и он недостатка: времени: Nur Zeit![116] (Гениальный стих, кажется, Dehmel’a, рассказанный мне кем-то своими словами. У нас есть всё: дом, хлеб, дети, пр. – Nur Zeit.)

Странная вещь, Борис, из Советской России у меня один опыт и один вывод: стыд имущества, стыд счастья. Мне несвойственно в довольстве, мне неловко <пропуск одного слова>, мне лучше так. Это я о своей бессмертной душе.

О себе в днях же: да, тяжело, да, хочется писать, да, хочется, чтобы Аля училась, а Мур летом уезжал, а С. не играл в кинематографе с 6 часов до 8 часов вечера за 40 франков, да, много чего. Ннно (кажется, опять бессм<ысленно> ввязалась!) зато на Страшном суде мне будут отвечать, а я буду спрашивать, зато, что бы ни делала – невинна, в тебе (заскок в будущее) невинна! Счастливая жизнь и Б.П. – жирно. Ты каждым моим днем, чем черней – тем чище! – заслуживаешься. – Кстати, нынче полдня разыскивала и приводила в порядок твои письма. Письма того лета – сэнжильские, в одном пакете с письмами Рильке, так и оставила. Последнее его слово ко мне: «Erkennst Du mich so, auch so?»[117] Не горюй, Борис, что не успел ему ответить: нет ответов, есть оклики – отклики. Он заранее прочел твое последнее, раньше, чем получил твое первое. Кстати, уверенность, на которой строю: буду умирать – придет за мной. Он ведь, конечно, ангел. Сразу ангел. Когда приедешь, прочтешь его письма. Раз Рильке есть, не нужно ни газет, ни событий.

О 1905 г. и мне тебе нынче написал Сувчинский. Кстати, вчера С., доказ<ывая> кому-то что-то: «Крупнейшая вещь Б.П., т. е. 1905 г.» и т. д. (говорил о социальной базе писателя). Ты в нашей семье живешь как свой.