Письмо 161

1190-3-169, 7–12.

Почт. шт.: Москва, 29.06.28. Послано на тот же адрес.

С 443. Горячо поздравляю тебя! Какие удивительные выдержки! – Ц. послала в письме газетную вырезку с рецензией В.Ф.Ходасевича на ее только что вышедший сб. «После России» («Возрождение», 1928, 19 июня, № 1113); в ней критик цитирует одну строфу ст-ния «Что же мне делать, певцу и первенцу…» и полностью ст-ние «Рас – стояния: версты, мили…».

Нетерпеливо жду путешественника с книгой (я совсем не знал, что он у вас). – Речь идет о П.Г.Антокольском, бывшем в Париже вместе с Театром им. Евг. Вахтангова (см. конец письма).

Все, что он (Х<одасевич>) говорит о тебе в ущерб мне – правильно, и я сам бы сказал и говорю. Но одно утвержденье – вошло в меня глубоким уколом. – П. задело следующее наблюдение критика: «Поэтика прошлого века не допускала одержимости словом; напротив, требовала власти над ним. Поэтика современная, доходящая порой до признания крайнего словесного автономизма и во всяком случае значительно ослабившая узлы, сдерживавшие “словесную стихию”, дает Цветаевой возможности, не существовашие для Ростопчиной. Причитание, бормотания, лепетания, полузаумная, полубредовая запись лирического мгновения, закрепленная на бумаге, приобретает сомнительные, но явочным порядком осуществляемые права. Принимая их из рук Пастернака (получившего их от футуристов), Цветаева в нынешней стадии своего творчества ими пользуется – и делает это целесообразнее своего учителя, потому что применяет именно для дневника, для закрепления самых текучих душевных движений. И не только целесообразней, умней, но главное – талантливей, потому что запас словесного материала у нее количественно и качественно богаче. Она гораздо одареннее Пастернака, непринужденней его, – вдохновенней. Наконец, и по смыслу – ее бормотания глубже, значительней. Читая Цветаеву, слишком часто досадуешь: зачем это сказано так темно, зачем то – не развито, другое – не оформлено до конца. Читая Пастернака, за него по человечеству радуешься: слава Богу, что всё это так темно: если словесный туман Пастернака развеять – станет видно, что за туманом ничего или никого нет. За темнотою Цветаевой – есть. Есть богатство эмоциональное и словесное, расточаемое, быть может, беспутно, но несомненное. И вот, говоря ее же словами, – “Присягаю: люблю богатых!”. Сквозь все несогласия с ее поэтикой и сквозь все досады – люблю Цветаеву» (МЦКС1, 348–349).

Иногда, – не по его поводу, он оснований не подал – думаю о Синаях и Давидах. – Ближайшим поводом к этим размышлениям П. представляется блок материалов на тему «Россия и еврейство», помещенный в № 3 «Верст»: 1) От редакции; 2) Л.П.Карсавин. Россия и евреи; 3) А.З.Штейнберг. Ответ Л.П.Карсавину; 4) А.З.Штейнберг. Достоевский и еврейство. Особенно убеждает в этом предположении одна сноска в статье Карсавина, текстуально совпадающая с размышлениями П.: «Конечно, есть еще и евреи, лишь “случайно” рожденные в еврействе, а по существу природные христиане» («Версты», 1928, № 3, с. 66).

Перерабатываю для переизданья две первые книги… – Речь идет о переработке стихов из ранних сб. «Близнец в тучах» и «Поверх барьеров». Эти переработки вошли в сб. «Поверх барьеров» (1929).

…твое «Знаю, умру на заре»… – См. примеч. к п. 1.

«Рослый стрелок, осторожный охотник…» – Ст-ние впервые было напечатано в сб. «Поверх барьеров» (1929).

…с этой безмерностью в мире мер… – Из ст-ния Ц. «Что же мне делать, слепцу и пасынку…» (цикл «Поэты», 1923).