Месяц в Израиле[179]

Месяц в Израиле[179]

Когда, после 40-дневного отсутствия из Франции, я очутился в поезде Марсель-Париж, я был поражен выражением лиц моих спутников. Они сидели скучные и подавленные, говорили о продовольственных затруднениях, о внешней и внутренней политике — и слова их были полны глубокого пессимизма.

Я невольно провел параллель между настроением этих людей и настроением Израиля. Там — и слова иные, и лица бодрые, горящие энергией и верой в будущее. Несмотря на войну, на все тяжести жизни — оптимизм и надежда сквозят во всем… И я задал себе вопрос — почему это? Ответ немедленно явился.

Здесь, во Франции (и, вероятно, во всей Европе), люди считают, что они на краю пропасти, и в эту пропасть боятся упасть. Страх парализует их и делает безнадежными все попытки побороть притяжение бездны. Отсюда — уныние, пессимизм, иногда отчаяние. В Израиле иначе: там люди двух категорий. Во-первых, — идеалисты, но таковых сам Бог сотворил оптимистами. Во-вторых, «обломки кораблекрушения», то есть, люди, которые все испытали, были уже на дне и которым дальше падать некуда. Единственное страстное человеческое чувство, которое у них осталось, это — стремление выбраться из пропасти, начать новую жизнь. Отсюда — их потрясающая энергия и несокрушимый оптимизм, проявляющиеся во всех войнах Израиля, свидетелем которых я был[180].

Я не обмолвился, говоря о «войнах». Сейчас во всем мире говорят о войне, которую Израиль ведет с арабами и с их могущественным европейским союзником, — и только о ней[181]. Но, чтобы понять, что там происходит, надо знать, что не одну, а три войны ведут сейчас граждане Израиля. Об этих войнах я и хочу рассказать. О первой, впрочем, много распространяться не буду: это война, о которой все знают. Война кучки людей против огромной Аравии и могучего британского льва. Война, стоящая больших жертв людьми и высасывающая все средства из населения даже тогда, когда она искусственно (и очень искусно со стороны англичан) превращается в навязанную передышку. Война, показавшая изумительную духовную силу евреев и отвагу еврейской молодежи. Война, доказавшая, что евреи не те трусы и беззащитные овечки, которых можно было безнаказанно резать в Европе. Я не буду говорить о железной стойкости и об уже ставшей легендарной самоотверженности всего еврейского населения: юношей, девушек и даже стариков. Я могу только напомнить о героической защите Старого Иерусалима, в которой принимали участие подростки и седобородые старики с пейсами. Расскажу, как были взяты Сарафанд и Лидда.

В Сарафанде, самом большом и укрепленном английском лагере, было много оружия и провианта. Когда англичане должны были покинуть его (в порядке общей эвакуации Палестины), евреи пришли к коменданту и предложили продать им лагерь. Комендант согласился, назначив цену в 60.000 фунтов. Но когда на другой день евреи принесли деньги, комендант, получивший инструкцию от начальства, отказался продать лагерь. «Я дарю его арабам», — сказал он. Евреи ушли, а через несколько дней весь лагерь, с оружием и провиантом, достался им даром. Совершилась эта операция (носящая имя «операция Тарзан») следующим образом. Группа юношей, членов Пальмах, т. е. ударных батальонов[182], подкралась ночью к деревьям, окружавшим лагерь. Все это место было минировано, но, с риском для жизни, один смельчак взлез на первое дерево. Оттуда он забросил веревку с крюком на второе и, по веревке над минами, перебрался на него. Остальные последовали за ним, и так — с дерева на дерево — они добрались до лагеря, открыли огонь и забросали его гранатами. Арабы, считавшие себя в полной безопасности, не поняли, откуда это на них сыпалось, и бежали в паническом страхе.

В таком же духе было проведено взятие Лидды — самого большого аэродрома в Палестине[183]. Там тоже все подступы были минированы. Дело вели опять-таки мальчики-пальмаховцы. Бригадир, юноша 18 лет, собрал их и изложил свой план. «Лидду надо взять, — сказал он. — Действовать будем ночью. На операцию пойдут только добровольцы, она очень опасна, и пусть никому не будет стыдно в ней не участвовать. Мы сядем на дюжину Jeeps, разовьем бешеную скорость и помчимся прямо на проволочные заграждения, на мины. Одни взлетят, другие проскочут и забросают Лидду гранатами. Поняли? А теперь –

смирно!»… Группа выстраивается, дисциплина там железная. Бригадир продолжает: «Пусть тот, кто по какой-нибудь причине не пожелает пойти на эту добровольную операцию, выходит из рядов!» — Никто не двигается. — «Пусть тот, — продолжает он, — кто неспособен бросить в бою раненого товарища, друга или брата, выходит из рядов. Наша операция смертельная, мы все можем погибнуть, но дело раньше всего, о раненых мы подумаем после, если останемся живы». — Никто не двигается. — «Ну, тогда по местам!» — И все бросаются к Jeeps и летят напролом через минное поле. Два или три Jeeps взлетают в воздух, остальные врываются ураганом в Лидду и наводят панику на арабов. Лидда взята… Об этих двух операциях мне рассказывал директор знаменитой «детской республики», рассказывал со слезами на глазах, ибо в них погибло несколько его питомцев. И таких рассказов я слышал множество. Но не только молодежь там героическая — отцы достойны детей. Вот пример. В Гэве[184], одном из самых цветущих киббуцов Эмека Эздрееля[185], отец потерял на войне двух сыновей: 16 и 18 лет. Это произошло незадолго до объявления независимости Израиля. Когда день 15-го мая настал, по всей стране был устроен национальный праздник. Только Гэва к празднику не готовилась. Тогда отец пришел с утра в Vaad, то есть в комитет киббуца, и сказал: «Сегодня наш национальный праздник, отчего же я не вижу никаких приготовлений?» — «Товарищ, — ответили ему, — мы не можем веселиться, когда мы в трауре. Твое горе — наше горе». «Как? — вспылил отец, — разве не для того, чтобы праздновать этот день погибли мои сыновья? Я требую, чтобы праздник был».

И праздник состоялся… Твердость духа проявляет вообще все население. Когда войска Фарука[186] двигались на Тель-Авив, ни одному горожанину не приходило в голову бежать оттуда; все население готовилось к сопротивлению, работало на военные нужды и верило в победу[187].

Этим я думаю ограничить рассказ о первой войне, — все остальное из газет. Эта война, конечно, очень тяжелое испытание, но в огне его выковывается будущее Израиля.

Вторая война — менее «спектакулярна», но еще тяжелее первой. Это — война с природой, начатая пятьдесят лет тому назад и которая будет длиться еще полвека.

Турки и арабы за многовековое владение страной совершенно разрушили ее. Она была обезлесена, вода унесла слой плодородной земли. Остались камни, пески и болота. Осталось раскаленное небо, но исчезла вода. Первые колонисты буквально голыми руками разрывали землю. Они погибали сотнями от малярии, дизентерии, тифа, от пуль арабских бандитов[188]. Но не сдавались. Вера в свою правду поддерживала их и, фанатично преданные своему идеалу, они цеплялись за обетованную, потерянную и вновь обретенную землю. Многими могилами они усеяли Святую Землю, но и многими победами над жестокой природой могут они гордиться.

Я немало путешествовал по Израилю и собственными глазами мог в этом убедиться. Еду, например, по дороге, вижу цепь гор. Горы совершенно лысые, и я с грустью думаю, что никогда ничего на них не вырастет. А через несколько сот метров в той же цепи гор — гора, сверху донизу украшенная зелеными лесами. Как они добились этого? Раскалывая скалы, обращая камни в порошок, нанося землю и т. д. Это работа техническая[189]. Но когда я вижу огромный, великолепный лес Бальфура, выросший на голой горе (и который арабы подожгли, но, к счастью, лишь одна десятая его сгорела), тогда я начинаю верить, что когда-нибудь голых гор в Израиле не будет. Еду по другой дороге: налево — пустынная арабская земля, направо — цветущая земля еврейская, возделанные поля, огороды, леса. А когда-то и эта земля была как арабская. Это вообще, страна контрастов и противоречий, страна чудес библейских и чудес человеческих, страна, где все говорит о древности и о будущем, страна вечности. Смотрю направо: стоит в поле наша русская березка, а под ней проходит… караван из шести верблюдов. Смотрю налево: на крохотном ослике едет старик с седой бородой, — так ездили наши пророки… Почва здесь самая разнообразная: в Эйн-Анациве (почти на берегу Иордана) она белая, известковая; в Гэве — темно-красная, глиняная; в Наане[190] — темно-красная, песчаная. Но на всех этих почвах, если их обильно орошают, деревья растут с поразительной быстротой, а цветам там, вообще, невиданные по цвету и форме (евангельские «полевые лилии»[191]).

Даже звезды здесь какие-то особенные, огромные, трепещущие. Часто ночью я выходил из деревянного ящика, в котором жил, смотрел на них и думал… Все это сон, и что, в сущности, представляет собой Израиль? Ведь это крошечная кучка людей, населения четверти Парижа, пространство одного французского департамента, почему же такая сила чувствуется здесь? И само слово «Израиль»… В нем заключено нечто огромное, мистическое. Оно превосходит маленькую группу евреев в Палестине, оно превышает все 12 миллионов мирового еврейства. Онот — все человечество. В нем вся вера и надежда на будущее Царство Божие на земле.

Но для евреев, живущих в Палестине, Израиль, раньше всего, название их государства, и за право существования этого государства они ведут тяжелую войну на три фронта.

В Эйн-Хароде, цветущем киббуце, существующем уже 25 лет и имеющем более 1.000 человек населения, мне рассказали, как евреи оросили и оплодотворили Эмек Эздреель, — эту плодороднейшую долину Израиля[192]. Вот как это было.

Когда, несколько десятков лет тому назад, туда прибыла первая группа пионеров (русских), она не нашла там ничего, кроме песков, камней и болот. Питьевой воды не было, и пионеры скоро начали умирать десятками от болезней. Группа таяла, как лед, и уже отчаяние начало охватывать ее: вся работа и все жертвы казались бесполезными. Тогда один из них вдруг вспомнил, что когда-то он вычитал в Библии о том, что Эмек был в те времена цветущим садом и что около Эйн-Харода находился источник чистой воды. Слова его вызвали сначала только насмешки товарищей, но когда еще двое умерло и положение стало явно безнадежным, товарищи попросили «знатока Библии» отыскать это место в Священном Писании. «Знаток» перелистал книгу и нашел: действительно, память ему не изменила… Тогда они начали из последних сил искать этот источник, и, после долгих и тяжелых трудов, нашли его под горой. Он был весь засыпан обвалившимися камнями. Источник расчистили и от него повсюду провели орошение. Пионеры были спасены: у них была чистая ключевая вода. Болота были осушены, и Эмек воскрес. Теперь этот чудодейственный источник выложен гранитом и пользуется особым почетом. Воистину, евреи — народ Книги. И теперь, посещая цветущие еврейские деревни, я думал о том, что Израиль сеет жизнь всюду, Где он проходит. В Библии сказано: «Вот, выбери жизнь, и ты будешь жить!» И евреи выбирают жизнь. Для этой жизни они из ничего создают прекрасные деревни. Это — еврейский способ строить кафедральные соборы…

Для иллюстрации я хочу описать несколько таких деревень[193]. Должен сказать сначала, что социальное устройство их очень разнообразно. Есть деревни коллективистские, в которых все обрабатывают общую землю, а выручка от проданных продуктов идет в общую кассу. На эти деньги в городах покупается все необходимое «киббуцу», и по пятницам перед вечером «киббуцники» выстраиваются в очередь перед складом, и каждый получает по своим нуждам. Конечно, дело личной совести каждого не требовать «синей птицы», но ее никто и не требует: в киббуцы идут люди с совестью, идеалисты и подвижники. Но это не мешает тому, что там считаются с личным вкусом, и, например, женщина, которой нужно платье, выбирает материю и фасон, по которому оно будет сшито (и женщины одеты там кокетливо и со вкусом). Денег там нет, — и это является огромным фактором в духовном развитии людей. Даже в школах, в учебниках арифметики, уничтожены всем известные задачи о «купце», который что-то купил и продал. Хотят искоренить в душах детей атавистическое чувство прибыли, хотят забыть, что евреи веками занимались торговлей, ибо в другие области доступ им был закрыт. Задачи с «бассейнами», с водой, которая вливается и вытекает, заменяют задачи с «купцами». Вода, вообще там в большом почете… Кстати, раз я уж коснулся детей, скажу об их воспитании. Со дня рождения дети живут в детском доме (бет-яладим) под надзором опытных нянек. Матери приходят туда столько раз, сколько надо, чтобы кормить детей, и берут их в свободное время на дом. Отцы приходят после работы, и тогда бет-яладим представляет трогательное зрелище здоровенных и загорелых парней, которые играют со своими детьми, а иногда и меняют им пеленки… Не надо думать, что семейная жизнь там слаба, наоборот, связь детей с родителями теснейшая.

Для детей школьного возраста — прекрасные школы, детский театр, игры, спорт и т. д. У детей есть собственные курятники, собственные козы, за которыми они ухаживают, собственные сады и огороды, в которых они работают. А дети постарше участвуют и в общих работах киббуца. Дети там необыкновенно здоровые, крепкие. Очень много блондинов с голубыми глазами (новая раса!). Они часто еще понимают язык родителей (например, идиш), но отвечают им только на иврите.

Женщины там, вероятно, самые свободные в мире: им не надо заниматься хозяйством, варкой и стиркой. Каждая имеет свою работу для киббуца, а после нее они свободны и могут играть с детьми или читать. Читают там вообще очень много, читают с жадностью по всем областям, и когда я привез моим детям два чемодана с книгами, на другой же день не было отбоя от желающих, так что дочь моя даже вывесила на дверях деревянного ящика, который служит ей жилищем, объявление: «Bibliotheque Frangaise. Ouvert de 5 h. а 5 h. 30». Я говорю в «деревянном ящике» потому, что именно в нем и живут мои дети: их киббуц (Эйн-Анацив) новый и бедный. Домов каменных еще мало, люди живут в палатках и в так называемых «лифтах». Это — большие деревянные ящики, в которых перевозят мебель на пакетботах. Еврейское Агентство скупает их, прорезает дверь и окна, и домик готов. Но он, конечно, похож скорее на собачью будку или на те сарайчики, которые можно видеть в парижских пригородах и которые служат убежищем от дождя и складом для инструментов. Но в этих домиках люди счастливы.

Интеллектуальная жизнь в киббуцах очень высока. По вечерам устраиваются лекции по разнообразнейшим вопросам истории, политики, экономики, литературы, философии и религии. Часто бывают концерты и театральные представления. Цель киббуца, вообще, двойная: развитие коллективной жизни и индивидуальное развитие личности. Дети, в которых замечены какие-нибудь таланты, отправляются в Иерусалимский университет или в Европу на счет киббуца. Очень много в кибуцах молодежи скаутской, и соединение тройного идеала: сионизма, социализма и скаутизма позволяет людям и в тяжелых условиях развиваться культурно. Киббуцы переполнены людьми культурными, которые свою культуру не теряют, а передают ее детям. В Эйн-Анациве есть два профессора французских университетов. Одного из них, человека лет 40, я спросил: «Не думаете ли вы, что вы могли бы быть более полезны Израилю, продолжая здесь научную деятельность? Ведь эту работу вместо вас может делать любой иммигрант…». Он улыбнулся и промолчал. Тогда я вдруг понял: он хочет что-то искупить, вероятно, свою прошлую, спокойную, буржуазную жизнь… Догадка моя оказалась правильной. «Ну, а если правительство узнает про вас и предложит вам пост, на котором вы сможете быть полезным Израилю, неужели вы уклонитесь?» — спросил я. В ответ спокойная улыбка и ясный взгляд. Человек отвернулся и взялся за кирку, но я услышал, как он тихо сказал: «Не уклонюсь, но не раньше, чем через 2–3 года. Сначала я должен…» Получается явление парадоксальное и нигде в мире не виданное: в Израиле крестьянство составляет, и, вероятно, всегда будет составлять культурнейший слой населения.

Этот факт поразил меня. Другой факт, поразивший меня, это исключительная моральная чистота молодежи. Молодые люди и девушки находятся там вне семейной обстановки и в очень тесном общении друг с другом и… никаких «историй» там не бывает. Они просто товарищи.

Но не все еврейские деревни построены на принципах коллективизма. Существуют и другие формы, например, формы кооперативные («мошавы»), и даже деревни, состоящие из самостоятельных хуторов. Эмигрант, приезжающий в страну, выбирает форму жизни, которая ему по душе, и, в случае надобности, если видит, что ошибся, может ее переменить на другую. Таких «кочующих» в поисках «лучшего строя» сейчас там немало.

Я посетил, кроме Эйн-Анацива, который находится в настоящей голой пустыне, на 150 метров ниже уровня моря, средь болот и в очень тяжелых климатических условиях, еще несколько киббуцов, например, Гэву, Гват[194] и Наан. Гэва, или, как говорят, «красавица Гэва», это — цветущий сад. Она вся в зелени, повсюду пальмы, банановые деревья. Великолепные каменные домики с небольшими садами, прекрасный детский лом и школа. Курятник — по последнему слову техники, в котором 6.000 белых кур разгуливают в… алюминевых очках, напоминая этим конгресс суфражисток[195]. (Эти очки непрозрачны и служат для того, чтобы мешать курам заклевывать друг дружку.) Несколько сот коров — помесь голландской с арабской, — которые дают от 4.500 до 5.500 литров молока в год. (Корову, дающую меньше 4.000 литров, убивают, но мне показывали корову Розу, «стахановку», дающую 5.750 литров!).

Пастбищ в Израиле нет, такой роскоши там не могут себе позволить из-за недостатка места, а потому коров питают жмыхами от апельсин, лимонов и оливок. А для того, чтобы размять им ноги, их переводят из одного образцового коровника в другой. Чистота в них такая, что там можно ходить в бальных туфлях…

Прямо под Гэвой стоит «проклятая» гора, на которой был убит царь Саул…[196]

Гват так же прекрасен, как и Гэва. Наан замечателен тем, что создавали его не пионеры-эмигранты, а молодые рабочие, уроженцы Палестины, которым захотелось «сесть на землю». (Эта тяга к земле тоже необыкновенное явление среди евреев.) Случилось это 18 лет тому назад. В этот момент никто не хотел им помогать, так как говорили, что индустрия тоже необходима стране и что, кроме того, земля, выбранная ими, неплодородна. Но за эту землю они уцепились. И, ценой невероятного труда, создали прекрасный киббуц, настоящий оазис, в котором теперь 1.200 человек, много беженцев из арабской Палестины и из Негева, медицинский военный центр и школа на 300 детей.

Видел я еще образцовый двойной киббуц Рамат-Давид и несколько «мошавов» (самый прекрасный — Наалаль)[197]. В одном из них я был приглашен на ужин в знакомую семью. Хозяйка, немолодая женщина, с прекрасными грустными глазами, все время молчала. Зато много говорил хозяин, здоровенный фермер. Потом мне сказали, что эта семья — иллюстрация маленьких трагедий, которые бывают в Палестине. Она — идеалистка, поехала молоденькой в киббуц и там вышла замуж. А потом муж захотел жить не в киббуце, а в мошаве, и она собою пожертвовала… Семья эта живет на собственной ферме и обрабатывает собственную землю. Но, кроме того, она должна вместе с другими, коллективно обрабатывать кусок общей земли. Продукты продаются кооперативами, и каждый фермер получает за них деньги, пропорционально его урожаю. Это форма, более далекая от социализма, но позволяющая людям жить тесной семейной жизнью. Культурная жизнь там такая же высокая, как и в кибуцах, но женщина уже не так свободна, она ведет хозяйство. К тому же, там в ходу деньги…

Каждая из этих чудесных зеленых деревень есть символ победы на фронте «второй войны», но, чтобы понять тяжесть этой войны, нужно посмотреть, как строят новую деревню. И когда я увидел Гэву, я подумал: она была 25 лет тому назад, как Эйн-Анацив. А про Эйн-Анацив я подумал: через 10 лет он будет как Гэва, ведь теперь в борьбе с природой у пионеров и средства другие и опыт стариков.

— Но что же это за третья война? — могут меня спросить. — Вы рассказали уже о войне с арабами и о войне с природой, С чем же или с кем же еще можно воевать? — Как с чем? — отвечу я. — Ас самим собой; не думаете ли вы, что это самая страшная из всех войн? Ведь надо создать не только Израиль, как государство, а еще Израиль, как народ. А для того, чтобы был народ, недостаточно создавать деревни или города, населенные выходцами из стран всего мира, приносящими с собой культуры, достоинства и недостатки всей наций. Нужно раньше всего создать общий язык в смысле буквальном и переносном, И это тяжелая задача. Все было так просто вначале, когда в Палестину ехали группы идеалистов. Они очень быстро спевались между собою, становились одной семьей с единой волей. Но теперь, когда в Израиль наехали тысячи иммигрантов из разных стран, положение резко изменилось. Иммигранты эти не все идеалисты, среди них большинство людей, которым некуда деваться. Палестина представляет собой сейчас нечто похожее на Иностранный Легион, с той разницей, что в Легион идут, по большей части, люди авантюристического склада, здесь же — ядро идеалистов и масса «обломков кораблекрушения»[198]. И масса эта грозит раздавить и захлестнуть кучку идеалистов. И перед этими последними стоит двойная задача, сохранить себя и перевоспитать массу. Задача огромная и сложная. Даже «сохранить себя» не так уж просто. Надо ведь не только не быть раздавленными массой безыдейных людей, но и с идеалистами других стран надо столковаться. И это тоже трудно, ибо идеалисты, приезжающие сейчас в Эрец-Исраэль из других стран, являются носителями разных культур и обладают различными национальными характерами. Раньше они приезжали только из России или Польши. А теперь надо — и это нелегко — соединить в одной коммуне и немцев с их спокойной суховатостью, с их «геометрическими» отношениями человека к человеку, с их дисциплиной и т. д., и французов с их горячностью, с теплотой их чувства человека, с их большим воображением и недостаточной дисциплиной, с их самостоятельностью и т. д., и американцев с их примитивностью и с их умением работать, и русских с типичными свойствами русского характера: широтой, добротой и некоторой нелепостью. Все это вызывает иногда трения от взаимного непонимания, но от трений углы постепенно сглаживаются, камень об камень обтесывается, и тогда возводится стена. Но это делается не сразу и требует большой затраты энергии, которую лучше было бы приложить к работе. По этому поводу я вспоминаю мой разговор с молодой четой, приехавшей в страну год тому назад. Их поместили вначале в цветущей Гэве, но через три месяца они перешли оттуда в пустынный Эйн-Анацив. На мой вопрос: почему они так поступили? — последовал ответ: «В Гэве все уже сделано, в Эйн-Анациве мы нужнее, он существует всего один год». — «Но здесь-то, по крайней мере, вы довольны?» — спросил я. «Да, довольны, конечно, но…» — «Чего же вы хотите?» — «Чего мы хотим?» — И тут они оба загорелись. — «Мы хотим, чтобы составилась группа французов и чтобы нам дали кусок голой земли. В Эйн-Анациве уже многое сделано, мы же предпочитаем начать с нуля. Мы воткнем шест в землю и скажем: мы здесь. И вокруг этого шеста начнем строить новую социалистическую квуцу»[199]. — Я посмотрел на них, на их товарищей-французов, одобрительно кивавших головой, и подумал: так строится Новый Израиль, и вот они, строители его…[200]

Эмигрантов-неидеалистов труднее всего приспособить к новой работе, к новым общественным отношениям, старые навыки в них сильны, и борьба с ними тяжела. И все же киббуцы обладают такой жизненной силой, что переваривают и этот человеческий материал и создают из него новых людей. Мне показывали таких, которые теперь прекрасные товарищи, а полгода тому назад казались безнадежными.

Но есть и другие трудности в войне, которую Израиль ведет сам с собою. Например, в акте независимости молодого государства было сказано, что оно будет строиться на принципах еврейских пророков. И это прекрасно. Но гораздо менее прекрасно чрезмерное участие раввинов в судьбах государства, этот очень сильный сейчас клерикализм.

С ним сейчас еще не очень борются, ибо он — мощный союзник, но в будущем борьба за израильское laicite[201] неизбежна. Это не означает, конечно, борьбы против религии. Еврейская религия была цементом, который спаял народ и позволил ему провести 25 веков в рассеянии. Но теперь сама эта религия тоже должна быть очищена от всего, что засорило ее за это время, от всего, что раньше, может быть, и было необходимо для большей сопротивляемости, но что сейчас в Израиле теряет смысл. Она должна быть возвратом к истинному иудаизму пророков, постараться найти общее слово с другими религиями… Я имел случай говорить на эти темы в киббуцах религиозных и нерелигиозных и счастлив был убедиться, что всюду был понят и нигде не встретил узости. Передо мной были не фанатики, а широкие люди. Фанатиков в Израиле тоже можно встретить, это евреи в «лапсердаках», с пейсами на сорок сантиметров, которых видишь в городах, но они только пережиток старого. Еще поколения два, и их не станет. И, наконец, еще одна тяжелая сторона строительства. Евреи показали себя в Палестине горячими патриотами, и это прекрасно. Но патриотизм легко может стать национализмом, и это уже плохо, хотя, по существу, если национализм нуждается в оправдании, то более всего оправдан он в еврейском народе. Но дело может пойти и дальше, и тогда в Израиле будет шовинизм, — и с этой опасностью надо бороться[202]. Есть люди, которые уже начали эту борьбу. Вот, приблизительно, картина третьей войны, которую я считаю самой тяжелой. Она будет вестись десятки лет, но я верю в окончательный прекрасный результат. Я хочу еще сказать о втором парадоксе, поразившем меня в Израиле. Это — взаимоотношения труда и капитала. Во всем мире они враги, и все социальные потрясения от этой вражды происходят. В Израиле они идут друг другу навстречу, сотрудничают, и объединяющую роль в этом смысле играет Гистадрут[203]. Гистадрут является объединением всех рабочих синдикатов, но в то же время и хозяином большинства крупных промышленных предприятий. Если так будет продолжаться (а все усилия для этого делаются), то в Израиле могут быть созданы новые взаимоотношения между трудом и капиталом.

О городах я говорить не стану[204]. Города как города, со всеми их достоинствами и недостатками, с магазинами и кофейнями. Истинное сердце Израиля не в них, а в киббуцах. Конечно, Тель-Авив — чудо энергии и темпа строительства, но меня он оставил холодным и только утомил. Хайфа уже интереснее и красивее. А в Хайфском порту меня пронзил вид героического Экзодуса, с которым так связана судьба моих детей…[205] Иное дело — Иерусалим. Я не мог покинуть Израиль, не увидев его. Я поехал знаменитой головоломной «дорогой Бирмании» и издали видел арабскую позицию Латрун[206]. Иерусалим потрясающ. Не новая часть его, а старая, та, в которой священные места трех религий. Видеть его в розовом свете вечерней зари, это, может быть, понять все величие и всю трагедию человечества. Рассказать об этом невозможно, но в памяти моей он останется навсегда…

…И вот, я опять во Франции. Сидя в поезде, я смотрел на чудесные пейзажи и думал о том, что Франция — это красавица, начинающая стареть и этой старости боящаяся. И у меня перед глазами встал Израиль в образе молоденькой девушки, еще подростка. Она еще в неблагодарном возрасте. У нее худые и длинные руки, которые она не знает, куда девать. За спиной у нее черными змейками бьются тяжелые косы, и все лицо ее покрыто золотыми веснушками. Ее движения порывисты, и она всегда готова без причины смеяться, или плакать, или просто краснеть. Но стоит посмотреть в ее глаза — молодые и наивные, и такие все же древние, стоит поймать луч необыкновенного света, идущий из них, чтобы понять — недалеко время, когда подросток этот обратится в библейскую красавицу Суламифь, и придет к ней тогда жених и скажет:

«Как ты прекрасна, любимая, как ты прекрасна…»[207]

Париж, ноябрь 1948

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Месяц «свободы»

Из книги Мемуары 1942-1943 автора Муссолини Бенито

Месяц «свободы» Начиная с утра 26-го ни у одного фашиста не осталось ни малейших сомнений относительно характера, масштабов изменений и намерений правительства Бадольо; это было правительство, точно нацеленное на непосредственное разрушение всего созданного за двадцать


«Месяц в деревне»

Из книги Моя жизнь в искусстве автора Станиславский Константин Сергеевич

«Месяц в деревне» Пьеса Тургенева «Месяц в деревне» построена на тончайших изгибах любовных переживаний.Героиня, Наталья Петровна, провела жизнь в роскошной гостиной, среди всех условностей эпохи, туго зашнурованная в корсет, вдали от природы. При создавшихся


2. Отчет за 10 лет. Концерты в Израиле

Из книги Достоверное описание жизни и превращений NAUTILUSa из POMPILIUSa автора Кормильцев Илья Валерьевич

2. Отчет за 10 лет. Концерты в Израиле Перед отъездом на землю обетованную «Наутилус» дал праздничные концерты в Питере и Москве. Специально чтобы поздравить Бутусова с 10-летием «Нау» в столицу приехали ведущие екатеринбургские группы — «Агата Кристи», «ЧайФ», Настя


«Медовый месяц»

Из книги Дорогой Леонид Ильич автора Семанов Сергей Николаевич

«Медовый месяц» Как и можно было предположить, Брежнев начал свою деятельность в качестве первого лица в партии и стране чрезвычайно осторожно и даже мягко. Хрущев, как известно, занимал пост не только Первого секретаря партии, но и Председателя Совета Министров. Уже в


V Наш медовый месяц

Из книги Воспоминания автора Достоевская Анна Григорьевна

V Наш медовый месяц ПОЕЗДКА В МОСКВУВ четверг на пятой неделе, рано утром, мы приехали в Москву и остановились в гостинице Дюссо, которую особенно любил Федор Михайлович. Устав с дороги, мы решили за дела в этот день не приниматься, а ехать навестить Ивановых. Визит этот


НОВЫЙ МЕСЯЦ

Из книги Одна на мосту: Стихотворения. Воспоминания. Письма автора Андерсен Ларисса Николаевна

НОВЫЙ МЕСЯЦ Посмеиваясь и хитря, Мне месяц щурится лукаво. Я все ж стараюсь повторять Свои суровые уставы. Но я слаба, как талый снег… Но я нежна, как влажный ветер… И… я не знаю, что честней: Открыться или не ответить? Ах, новый месяц, юный царь! Мне страшно снять монашье


МЕСЯЦ ЦВЕТОВ

Из книги Веласкес автора Дмитриенко Мария Федоровна


Глава 2. Двора - белая ворона. Остаться в Израиле

Из книги Бамбуковая колыбель автора Шварцбаум Авраам

Глава 2. Двора - белая ворона. Остаться в Израиле ПОКА Я ЗАНИМАЛСЯ В ЕШИВЕ, а Дов Хаим посещал хедер в соседнем с нашим районе Сан-гедрия Мурхевет, Давид оставался с нянькой, метапелет, которая содержала небольшой детский сад у себя на дому.Барбара в это время слушала лекции


Гастроли в Израиле

Из книги Александр Галич: полная биография автора Аронов Михаил

Гастроли в Израиле 1Перед приездом Галича израильский антрепренер Виктор Фрейлих, работавший до этого администратором журнала «Время и мы», издававшегося Виктором Перельманом, предложил Галичу заключить договор на цикл его концертов в крупнейших залах страны.


Мотивировка при преподавании математики в Израиле

Из книги Истории давние и недавние автора Арнольд Владимир Игоревич

Мотивировка при преподавании математики в Израиле В трудах израильской конференции по школьному образованию я прочёл (по-английски, хотя большая часть «трудов» была на иврите) директивный обзор, показавшийся мне своеобразным вариантом советских педагогических


СЪЕМКИ В ИЗРАИЛЕ

Из книги Кот ушел, а улыбка осталась автора Данелия Георгий Николаевич

СЪЕМКИ В ИЗРАИЛЕ В Израиле первым ассистентом и главным моим помощником на площадке был Саша Кляйн. Группа работала быстро и четко. Никаких претензий у меня не было. Единственное, что меня раздражало, — это то, что у каждого члена группы была рация и любое мое


25. «Милый мой месяц июль! Весь месяц светлей и светлее…»

Из книги Упрямый классик. Собрание стихотворений(1889–1934) автора Шестаков Дмитрий Петрович

25. «Милый мой месяц июль! Весь месяц светлей и светлее…» Милый мой месяц июль! Весь месяц светлей и светлее            Дни ускользали мои, словно полозья по льду. Вот уж и август настал. Созрели плоды наливные,            С лоз, озлащенных огнем, полные кисти висят. Лишь


25. «Милый мой месяц июль! Весь месяц светлей и светлее…»

Из книги Лев в тени Льва. История любви и ненависти автора Басинский Павел Валерьевич

25. «Милый мой месяц июль! Весь месяц светлей и светлее…» Милый мой месяц июль! Весь месяц светлей и светлее            Дни ускользали мои, словно полозья по льду. Вот уж и август настал. Созрели плоды наливные,            С лоз, озлащенных огнем, полные кисти висят. Лишь


Медовый месяц

Из книги Наталия Гончарова. Любовь или коварство? автора Черкашина Лариса Сергеевна

Медовый месяц Первый раз они поругались, как водится, из-за пустяка. На корабле Лев Львович решил, что его жена пользуется его зубной пастой и сделал ей выговор. Она пришла в неистовство, потому что, как она выразилась, «мне никогда в жизни даже в голову бы не пришло


«МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ»

Из книги Музыка, воплощенная в камне. Эрик Мендельсон автора Штейнберг Александр

«МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ» Дом Хитрово на Арбате, в приходе церкви Живоначальной Троицы, — первый семейный дом Пушкина. Поэт нанял второй этаж арбатского особняка загодя до свадьбы — в январе 1831 года. Владельцы особняка — губернский секретарь Никанор Никанорович Хитрово и его


«Я МЕЧТАЮ О НОВОМ ИЗРАИЛЕ»

Из книги автора

«Я МЕЧТАЮ О НОВОМ ИЗРАИЛЕ» Эрик Мендельсон оставляет Германию и устремляется вместе с несколькими своими друзьями и сотрудниками в Голландию. Они начинают преподавать в местном университете. Мендельсон открывает свою школу архитектуры. В это же время он получает