Новое Политбюро

Секретарем Центрального Комитета КПСС по идеологии и членом Политбюро я был избран 14 июля 1990 года. Это произошло на Пленуме ЦК, сразу после XXVIII съезда партии.

Как сейчас помню просторный кремлевский Мраморный зал, где обычно проходили партийные пленумы. После избрания я, согласно регламенту, занял место за столом президиума, где уже находились Горбачев, Ивашко и другие члены нового секретариата ЦК. Отсюда увидел сидевших внизу, в первом ряду зала, главу правительства Николая Рыжкова, председателя КГБ Владимира Крючкова, министра иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе. Сохраняя свои государственные посты, они оставались членами Центрального Комитета, но уже не входили в Политбюро. Наши взгляды пересеклись, и я почувствовал необъяснимость происшедшей рокировки. Почему руководители столь высокого ранга сидят в зале?

Представить такое всего лишь пять-шесть лет назад, когда положение партии казалось незыблемым, было бы просто невозможно.

Теперь дело обстояло иначе.

Высокое положение в партийных структурах не сулило спокойной жизни. Предстояло постоянное участие в политической борьбе, не исключавшее жесткой конфронтации с оппонентами, интенсивная работа по их интеллектуальному опережению. КПСС нуждалась в новациях: в идеологии, стратегии, повседневной тактике. Без этого, как было совершенно ясно, отставание от стремительного потока событий стало бы катастрофическим. Я понимал, что меня бросили на самое трудное направление партийной работы. Успехи реформ напрямую зависели от морального состояния общества. Надо было серьезно обновлять традиционные методы партийной пропаганды, постоянно держать в поле зрения голос оппозиции. И при этом действовать сразу на двух фронтах: отбивать атаки левых популистов и одновременно защищать партию от нападок справа.

Перед съездом я и предположить не мог, что займу столь ответственный пост. Все началось с того, что партийная организация Северной Осетии избрала меня делегатом. Это соответствовало моему статусу члена Президиума Верховного Совета СССР. Но настроение было, я бы сказал, «вопросительным». Работа в Верховном Совете позволила увидеть несогласованность действий в политических верхах. Какие решения будут приняты на партийном форуме?

На съезде остро критиковали предыдущий состав Политбюро и секретариата ЦК. Делегаты, как бы разом позабывшие о нормах партийной этики, делали то, что многие годы было не принято: публично излагали собственные взгляды на происходящее в стране, не особенно считаясь с тем, как это соотносится с «генеральной линией». Впрочем, такой «линии» фактически уже не существовало.

Много и подробно говорили о срывах в идеологической и пропагандистской работе. Меня все это тоже очень волновало. Но мысль о том, чтобы стать секретарем по идеологии, ни разу не пришла мне в голову.

После того как члены Политбюро представили отчеты о своей работе, слово взяли рядовые делегаты. Несколько дней они выступали с разгромными оценками этих отчетов. Казалось, критическому потоку не будет конца. Однако через неделю острых дискуссий съезд перешел к более спокойным вопросам. Предстояло, в частности, избрать новый состав ЦК КПСС. Но и здесь не обошлось без напряженности. Поползли слухи, что кандидаты подбираются наспех, что это люди без необходимого опыта, особенно если дело касается идеологии, пропаганды, взаимодействия с другими партиями и движениями. Я понимал, что отчасти такой кадровый радикализм вызван стремлением показать, что КПСС серьезно обновляется и в ЦК приходят новые люди. Но что получится в результате? Этого никто не знал. И потому в тотальной замене членов ЦК чувствовалась некая спонтанность, которая, полагаю, была видна не только мне.

Три четверти членов нового Центрального Комитета, включенные в так называемый список номер один, вошли туда по рекомендациям местных партийных комитетов. Впервые за несколько десятилетий такое большое количество кандидатов в руководящий орган КПСС предлагали «снизу», без согласования с «верхами». Еще одна четверть выдвигалась непосредственно на съезде, по списку номер два. После обсуждений и дополнений в него было включено, а затем избрано 99 человек. Меня тоже избрали в состав ЦК по этому списку.

Во время обсуждения кандидатур в члены Центрального Комитета слово попросил Председатель Верховного Совета РСФСР Борис Николаевич Ельцин. Поднявшись на трибуну, он сделал сенсационное заявление о выходе из КПСС. Свое решение мотивировал тем, что в условиях многопартийности не сможет выполнять на занимаемом посту волю одной партии. Хотя его заявление произвело ошеломляющее впечатление на зал, оно не было вызывающе конфронтационным. Ельцин сказал, что «считает своим долгом службу всему народу и готов сотрудничать со всеми партиями и общественными организациями». После этих слов он сошел с трибуны и покинул партийный форум. Это было в четверг, за день до закрытия съезда.

Почти все телеканалы страны подали эту новость как главную сенсацию съезда. Но многие делегаты так и не дали поступку Ельцина однозначной оценки. Что это: движение к полной политической смерти или, напротив, шаг к созданию политического двоевластия в стране? Очевидно было одно: внутрипартийный раскол усугубляется и его последствия вряд ли можно достоверно прогнозировать.

Часть делегатов – в основном члены «Демократической платформы» в КПСС – хотела тут же последовать за Ельциным в знак протеста против, как утверждалось, «недостаточности и непоследовательности преобразований в стране и в партии». Но лидеры «Демплатформы» – ректор Высшей партийной школы Вячеслав Шостаковский и вузовский преподаватель Владимир Лысенко – не были настроены радикально: им удалось убедить своих сторонников остаться на съезде и пока не выходить из КПСС. Вместе с тем было объявлено, что уже осенью на базе «Демплатформы» будет создана независимая партия парламентского типа.

Тем временем делегаты продолжали формировать будущий состав ЦК. Некоторые выдвигали себя сами. Так, Егор Кузьмич Лигачев – пожалуй, самый известный в ту пору оппонент Ельцина – заявил, что хотел бы остаться работать в Центральном Комитете и в Политбюро, чтобы продолжать проводить политику перестройки. Однако его аргументы не были приняты. После этого он покинул съезд и в сердцах сказал журналистам, что уходит из политики и отправляется на родину в Сибирь писать мемуары.

Тайные альтернативные выборы подвели черту под обсуждениями: состав ЦК обновился, но оказался крайне разнородным.

Было много людей, практически неизвестных на уровне страны. Но были и именитые личности, причем не только выходцы из партийных и государственных структур – ученые, деятели культуры, журналисты. Членами ЦК тогда впервые стали драматург Александр Гельман, писатель Чингиз Айтматов, актеры Михаил Ульянов и Николай Губенко, группа крупных ученых.

Среди избранных оказались даже те, кто тогда был близок к структурам, оппозиционным КПСС, прежде всего к Межрегиональной депутатской группе в Верховном Совете СССР, как, например, известный тогда экономист профессор Павел Бунич. Похожих взглядов придерживались вошедшие в ЦК академик АН СССР Станислав Шаталин, доктор экономических наук Отто Лацис и другие.

Лично для меня события на завершающей фазе съезда сложились следующим образом. В одном из перерывов, общаясь с секретарями ЦК Медведевым и Разумовским, услышал, что мне якобы «надо готовиться к серьезным делам». Проявлять любопытство и уточнять, о чем конкретно идет речь, счел излишним. Тем более что надо было спешить на заседание.

Обсуждался вопрос о заместителе Генерального секретаря ЦК КПСС. До сих пор такой должности в партии не существовало. Ввести ее предложил Горбачев. После избрания Президентом Советского Союза на Съезде народных депутатов СССР в марте 1990 года он уделял делам партии все меньше внимания. На съезде Горбачев напирал на то, что ему как Генеральному секретарю необходим заместитель, чтобы тот в его отсутствие занимался решением текущих вопросов, вел заседания секретариата, курировал вопросы внутрипартийной жизни. Но президента СССР можно было понять и так, что он предлагает создать должность «второго» человека в партии, который при определенном стечении обстоятельств мог бы сыграть первую роль. Горбачев рекомендовал избрать на новый пост Владимира Антоновича Ивашко – председателя Верховного Совета Украины. Крупной дискуссии по этому вопросу не было. Хотя я, например, не понимал, зачем переводить на работу в Москву человека, который в очень сложное для страны время прекрасно справлялся с труднейшей политической работой в своей республике. Да еще какой – Украине!

В сентябре 1989 года Ивашко был избран первым секретарем ЦК Украинской компартии. А приблизительно за месяц до открытия съезда КПСС оставил партийную работу и возглавил Верховный Совет Украины. Найдется ли ему на Украине достойная замена? Впрочем, мои сомнения не повлияли на исход голосования. Ивашко был избран подавляющим большинством.

Съезд уже завершался, когда меня внезапно пригласили в рабочий кабинет Горбачева, рядом с залом заседаний. Когда я вошел, его там не было. Меня встретил Ивашко. Я поздравил его с избранием на новую высокую должность. Владимир Антонович поблагодарил и сообщил, что генсек сейчас подойдет и будет предлагать мне войти в состав Политбюро и Секретариата ЦК.

Столь неожиданных предложений я не получал никогда. Как передать, что происходит с человеком в такие минуты? Сначала не мог поверить услышанному. А когда понял, что Ивашко не шутит, стал анализировать ситуацию. Первое: хватит ли моих возможностей, чтобы справиться с новым делом? Второе: надо ли в очередной раз менять профессию? Третье: если действительно предстоит работать в Политбюро, то не лучше ли заниматься тем, в чем я являлся и чувствовал себя хорошим специалистом, а именно международной проблематикой, межнациональными отношениями? Но этого мне как раз не предлагали.

Пока я размышлял, на пороге появился хозяин кабинета. Он сразу взял быка за рога:

– Саша, надо соглашаться. Поработаем вместе. Возьмешь всю идеологию, вдобавок образование, науку и культуру.

Я ответил в том духе, что если вести речь о работе в руководящих органах партии, то стоило бы учесть мой международный опыт. Думаю, со стороны было заметно, что я не в восторге от предложения Генсека «взять всю идеологию».

– Не воспринимай все слишком строго, – сказал Горбачев. – Ты что, меньше знаешь, чем другие?

Генсек сел за рабочий стол, продолжая убеждать меня принять его предложение. Говорил о вопросах, над которыми будем работать вместе, о новом проекте программы КПСС – его, по решению съезда, надо было подготовить к концу 1991 года. Я слушал, не говоря ни да, ни нет.

Ивашко за все это время не произнес ни слова. Думаю, он хорошо понимал мое состояние, ведь и сам недавно пережил аналогичные чувства: его неожиданно «выдернули» с прежней работы и «поставили» на должность заместителя Генерального секретаря ЦК КПСС.

С Владимиром Антоновичем я к тому времени не был близко знаком. Но кое-что о нем знал. Он почти более десятка лет преподавал в украинских вузах, затем долго был на партийной работе – сначала в Харькове, потом возглавлял Днепропетровский обком КПСС, несколько лет трудился на посту секретаря Компартии Украины. Он казался неординарным человеком и, вероятно, не случайно был востребован в своей республике как крупный политический деятель. Думаю, если бы Ивашко остался в своей республике, то дальнейшие процессы в стране, учитывая важнейшую роль Украины в Союзе ССР, могли развиваться по другому сценарию. Однако Генеральный секретарь имел на этот счет свое особое мнение.

Когда Горбачев вышел, Ивашко сказал:

– Понимаю вас, Александр Сергеевич.

Это были честные слова. Кто-то другой, тем более только что избранный на новую должность, мог бы подыграть генсеку, повторить дежурную фразу: «Давайте поработаем вместе». Но Владимир Антонович не сделал этого. Думаю, он хорошо понимал людей.

Впоследствии я близко узнал Ивашко по совместной работе. Он так и не превратился в классического партийного чиновника – был очень демократичен, интересовался широчайшим кругом проблем, обладая незаурядным чувством юмора, метко высказывался по таким политическим вопросам, которые у других вызывали затруднения.

В тот день мы расстались и с Горбачевым, и с Ивашко как бы на полуслове. Заседание ЦК, открывшееся после съезда, закончилось около полуночи в пятницу. А уже в пять утра в субботу я заваривал у себя на кухне крепкий чай. В нашей двухкомнатной квартире все еще спали. Я встал пораньше, чтобы успеть написать короткое, на одну страницу, письмо Горбачеву. В нем просил не выдвигать мою кандидатуру на посты секретаря ЦК КПСС и члена Политбюро. Почему хотел отказаться? К тому времени я не был новичком в политике: за спиной была дипломатическая и партийная работа, объездил десятки стран, повидал немало партий, парламентов и президентов. Был лично знаком со многими политиками мирового уровня. Благодаря этому опыту понимал: КПСС входит в сложнейший критический период своего развития. Казалось, что впереди могут случиться непредсказуемые события.

Было важно, чтобы Горбачев прочитал мое обращение до начала работы пленума, потому что потом, как я чувствовал, все мои усилия окажутся бесполезны. В восемь утра я уже был в Кремле, где передал составленный рано утром текст заведующему Общим отделом ЦК КПСС Валерию Болдину. В определенные часы он передавал Горбачеву текущую документацию. Мое письмо попало в «утреннюю папку» Генсека. Но Болдин вскоре вернулся: ответ был отрицательным. «Передайте Александру Сергеевичу, чтобы не делал глупостей», – сказал Горбачев. Лично встретиться с ним в то утро не удалось. Я увидел его только в зале заседаний.

Когда Горбачев назвал мою кандидатуру, я попытался взять самоотвод, однако мне не было предоставлено слово. А когда дело дошло до обсуждения и я оказался на трибуне пленума, перед лицом более пятисот членов ЦК и приглашенных, то самоотвод брать не стал, хотя сомнения оставались. Я не отказывался от поставленных передо мною задач, но повторил залу свои вчерашние аргументы, изложенные в записке Генсеку.

Возможно, в другой ситуации мне удалось бы убедить членов ЦК. Но тогда все зависело от Генсека, который вел заседание. Мои слова не произвели на него впечатления. Он реагировал на них в том же духе, что и утром. Сначала начал меня хвалить:

– Товарищ Дзасохов прошел хорошую школу жизни. Человек образованный, подготовленный, работал с молодежью, работал успешно в местной партийной организации, занимался международными связями, в Верховном Совете СССР показал себя с самой хорошей стороны, человек политически очень подготовленный, мыслящий, современный, прогрессивный.

После этого Михаил Сергеевич пояснил, что такое, по его мнению, партийная идеология и почему ею должен заниматься именно я:

– Вообще надеяться, что кто-то способен осилить любую тему, любой вопрос, – это несерьезно. Идеология – это огромный фронт. Объединять людей вокруг себя, привлекать их, быть открытым для общения, для обмена мнениями – именно эти качества у товарища Дзасохова очень сильны. Товарищи секретари, кто успел с ним поработать, и те товарищи, кто общается с ним сейчас в Верховном Совете, надеюсь, согласятся с тем, что, говоря эти слова, я не прибавил, так сказать, ничего лишнего, а объективно представил вам ситуацию. Как, товарищи? Так, да?

Из зала послышались голоса, выражающие одобрение.

– Хорошо. Обсудили, – резюмировал Горбачев. Он был доволен тем, что находящийся у него в руках список одобряется пленумом без возражений. Вслед за моей кандидатурой в бюллетень для тайного голосования включили Юрия Прокофьева – первого секретаря Московского городского комитета КПСС. Затем по предложению Горбачева туда вошла Галина Семенова – кандидат философских наук, главный редактор журнала «Крестьянка». Она стала третьей женщиной в Политбюро за все время существования партии.

На том же заседании после недолгих дискуссий о важности аграрных дел и главной газеты партии членами Политбюро были избраны секретарь ЦК КПСС по сельскому хозяйству Егор Строев, главный редактор «Правды» Иван Фролов, руководитель Красноярского крайкома партии Олег Шенин. Кандидатов в члены Политбюро решили не избирать, нарушив таким образом многолетнюю традицию. Вместо этого в Политбюро были избраны первые секретари республиканских компартий. Кого-то из них я знал раньше, но с большинством познакомился только во время совместной работы. Это были очень разные люди с разным политическим опытом и взглядами. Мой съездовский блокнот хранит имена всех: М.М. Бурокявичус (КП Литвы), Г.Г. Гумбаридзе (КП Грузии), С.И. Гуренко (КП Украины), И.А. Каримов (КП Узбекистана), П.К. Лучинский (КП Молдавии), A.M. Масалиев (КП Киргизии), К.М. Махкамов (КП Таджикистана), В.М. Мовсисян (КП Армении), А.Н. Муталибов (КП Азербайджана), Н.А. Назарбаев (КП Казахстана), С.А. Ниязов (КП Туркмении), И.К. Полозков (КП РСФСР), А.П. Рубикс (КП Латвии), Э.-А.А. Силлари (КП Эстонии), Е.Е. Соколов (КП Белоруссии).

Политбюро ЦК КПСС образца июля 1990 года разительно отличалось от того органа, который существовал до съезда. Из прежних членов там остались лишь Горбачев и Ивашко. Но дело было не только в персональном составе. С момента своего рождения в марте 1919 года Политбюро, являясь выборным органом партии, отвечало за конкретные направления ее деятельности. Его состав никогда не формировался по административно-территориальному принципу, что было впервые сделано летом 1990 года.

У предшествующих составов Политбюро была своя история. Порой принимались поспешные субъективные решения, причем нередко в узком кругу, без публичных обсуждений. Но в целом деятельность Политбюро базировалась на последовательных, системных экспертных оценках. За каждое направление деятельности КПСС отвечал конкретный член Политбюро, на которого работал многочисленный профессиональный аппарат. При необходимости привлекались ученые Академии наук, специалисты из промышленности, сельского хозяйства, военного дела. Технология принятия решений была такова, что почти каждое подвергалось всесторонней проработке. Это снижало вероятность ошибок.

На XX съезде КПСС в 1956 году, когда Н.С. Хрущев выступил с закрытым докладом с осуждением культа личности и политических репрессий, вместо упраздненного Политбюро был создан Президиум ЦК, члены которого курировали не менее 25 направлений деятельности партии. Хрущеву было значительно легче осуществлять отход от прежней политики, перестраивать партийно-государственный аппарат на фоне большого числа известных и авторитетных деятелей, избранных в Президиум ЦК. Но когда этот орган выполнил свою задачу, оказалось, что это слишком громоздкая, недееспособная структура: некоторые направления дублировали друг друга, ответственность членов Президиума размывалась, создавались ненужные подразделения. В конце концов Президиум был снова преобразован в более компактное и эффективное Политбюро.

Летом 1990 года испытанные достоинства Политбюро снова оказались под вопросом. В него вошли двадцать четыре человека, оно стало трудноуправляемым. Вероятно, при планировании реформы предполагалось, что первые секретари республиканских компартий, за каждым из которых стояла республика и солидная парторганизация, одним своим присутствием в Политбюро сделают его решения более весомыми, партия же в результате станет более сплоченной. Однако этого не произошло. Напротив, началось ослабление руководящего эшелона КПСС. Некоторые первые секретари оказались заложниками своих «тылов». В их организациях и республиках происходили сложные политические процессы, в обостренной форме заявляло о себе растущее национальное самосознание, формировались особые интересы, отличные от интересов других республиканских организаций и КПСС в целом. Секретари зависели от всего этого, что впоследствии не способствовало слаженности в работе Политбюро, приводило к скрытой, но устойчивой внутренней конфронтации.

В то время размежевание шло и в самих республиканских парторганизациях. Путь наименьшего сопротивления и достижения консенсуса любой ценой привел к тому, что после одного из пленумов ЦК в Политбюро оказалось сразу два представителя расколовшейся компартии Эстонии. Их политические взгляды были несовместимыми, и это вносило дополнительный разлад в нашу работу. Если бы состав Политбюро оставался не таким громоздким, то «раскольники», вероятно, апеллировали бы к его авторитету для разрешения своих споров. Это было бы предпочтительно для сохранения единства партии. Однако был избран иной, менее продуманный принцип, и он объективно расшатывал высшее звено КПСС. Кадровые перемены дистанцировали Политбюро от Генерального секретаря. Горбачев начал утрачивать политическую базу, из недр которой он вышел несколько лет назад и без которой он не мог оставаться полновесным политическим лидером. Этот «отрыв от корней» трагически проявился во время августовских событий 1991 года, когда Президент СССР оказался в политическом одиночестве.

Было и еще одно отличие нового Политбюро. Оно стало уже чисто партийным, а не партийно-государственным органом, как раньше. Члены Политбюро, не имевшие отношения к республиканским компартиям, должны были работать в нем на постоянной основе, не занимая других государственных должностей. А тот, кто до съезда занимал государственный пост, не был включен в его состав, как, например, министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе и председатель КГБ Владимир Крючков. Всего несколько лет назад такое было бы немыслимо. По неписаной традиции руководители МИДа и КГБ в силу своих государственных должностей были обязаны входить в Политбюро. А теперь за его бортом оказался даже глава правительства Николай Рыжков. И насколько помню, не слишком об этом сожалел. Как глава правительства, он предпочитал находиться вне зоны действия партийных директив.

Разумеется, партия и страна менялись. Но одновременно возникало ощущение, что из-под контроля выходит очень важная составляющая общественных процессов. Внешне движение шло по рациональному направлению: КПСС не претендовала более на исключительный статус, превращалась в нормальную политическую партию. Однако процесс «разгосударствления» партии не компенсировался созданием адекватной государственной системы, что умело использовала в своих интересах оппозиция.

Радикальное обновление состава Политбюро не вытекало и из предыдущих действий по реформированию партии. В конце 1980-х годов Горбачев и его тогдашние соратники (прежде всего Лигачев и Разумовский) осуществили беспрецедентное обновление руководящих органов партии. На одном из пленумов из ЦК было выведено более трети его списочного состава – более ста человек. Акцию объясняли тем, что эти люди, достигшие пенсионного возраста, должны освободить дорогу молодому поколению. Согласие теперь уже бывших членов ЦК отойти от партийных дел внешне воспринималось как понимание ими назревших проблем в партии. Но только внешне. Потому что на самом деле решение проводилось «сверху». И это указывало на сохранение очень опасной традиции в партии.

Центральный Комитет тогда покинула целая плеяда очень авторитетных, политически умудренных людей, представлявших политическую элиту страны. Среди них был, например, вице-президент Академии наук СССР П.Н. Федосеев – видный теоретик, долгие годы заведовавший отделом агитации и пропаганды ЦК КПСС, а потом в течение почти двух десятилетий возглавлявший Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Или И.В. Архипов – один из разработчиков индустриальной политики СССР, в прошлом первый заместитель Председателя Правительства СССР. Из состава ЦК КПСС был выведен Анатолий Добрынин, почти четверть века проработавший послом СССР в США.

Еще раньше Горбачеву удалось уговорить группу членов Политбюро написать заявления об уходе с партийной работы. Это было достигнуто, как мне было известно, методом бесед с глазу на глаз. Аргумент все тот же: возраст. Из Политбюро вышел А.А. Громыко – патриарх советской и мировой дипломатии, десятилетиями возглавлявший Министерство иностранных дел. После этой отставки Громыко оказался на очень высоком посту Председателя Президиума Верховного Совета СССР, но напрямую влиять на внешнюю политику он уже не мог. Ушел из Политбюро М.С. Соломенцев – человек, двенадцать лет возглавлявший российское правительство. К тому времени Политбюро покинул первый заместитель Председателя Правительства СССР и будущий президент Азербайджана Г.А. Алиев, которого я хорошо знал еще с 1967 года. Алиев был политиком с мировым авторитетом, огромным опытом и неисчерпаемым потенциалом, что он потом многократно доказал, находясь на посту президента Азербайджана. Могу подтвердить, что еще в 1980-х годах Алиев воспринимался на Ближнем Востоке как символическая политическая фигура, указывавшая на евразийскую сущность СССР как державы с двумя ведущими религиозными конфессиями – православием и исламом.

Итак, летом 1990 года страна и мир должны были понять, что люди, занимающие высшие государственные посты в Советском Союзе, больше не зависят от руководства КПСС. Многие из тех, кто покидал Политбюро, говорили, что в правовом государстве, каковым становился СССР, не следует совмещать государственные и партийные должности. (Тем не менее для Горбачева сделали исключение: 10 июля съезд избрал Президента СССР Генеральным секретарем ЦК КПСС.)

На мой взгляд, слова о радикальном обновлении были версией для внешнего пользования. На самом деле не последнюю роль в новом массовом исходе из Политбюро сыграло то обстоятельство, что партия вступала в самый опасный в ее почти вековой истории кризисный период. И далеко не все партийные лидеры (правда, по разным причинам) были готовы и хотели бороться с этим кризисом.

Политбюро покинули тогда Александр Яковлев и Вадим Медведев. Вероятно, они еще до съезда договорились с Горбачевым, что займутся в его окружении другой работой. «Перетекание» людей Горбачева в новые государственные структуры – в Президентский совет, в Совет безопасности – шло довольно активно. В Президентский совет, например, вошли бывшие члены Политбюро Яковлев и Медведев.

Вначале казалось, что Президентский совет – новый коллегиальный орган, принимающий важнейшие государственные решения. По сути, аналог Политбюро, но не партийный, а государственный. Стремление к демократизации политической системы делало такое предположение правдоподобным. Однако вскоре пришлось убедиться в обратном. Президентский совет собирался нерегулярно, принимая от случая к случаю формальные решения, не учитывающие всей сложности обстановки в стране, в особенности резкого усиления дезинтеграционных процессов и сепаратизма.

Из всех моих бесед с членами Президентского совета – Ревенко, Распутиным, Шаталиным, Яровым – я вынес одну мысль: они чувствуют ответственность за происходящее в стране, но не знают, как реализовать свои полномочия. В работе совета не было главного – четко поставленных целей и системной работы. Это отражалось на качестве принимаемых решений. Не добавляло авторитета и то, что параллельно действовал Совет глав республик. Там, правда, общесоюзные проблемы по существу не рассматривались. Преобладали главным образом республиканские интересы.

Кроме двух названных советов был создан Совет безопасности СССР. В его состав вошли первые руководители КГБ, МВД и других силовых и правоохранительных органов. Вначале Совет возглавлял Председатель Правительства Рыжков, которого заменил после отставки новый премьер-министр СССР Павлов. Любопытно, что Председатель Верховного Совета СССР Лукьянов в эту структуру не входил.

Таким образом, то, что должно было бы стать вершиной управленческой пирамиды в СССР, к началу 1990-х годов оказалось чем-то весьма раздробленным. Кроме Президента СССР существовали Президиум Верховного Совета, правительство, Президентский совет, Совет глав республик, Совет безопасности, но сложно было говорить о какой-то координации в работе этих органов. Сначала многие решили, что формируется так называемая «президентская рать», долгосрочное окружение Президента. Но когда оказалось, что все созданные советы работают не слишком эффективно и реальной власти у них мало, то наиболее дальновидные из этой «рати» – те, кто умел просчитывать ситуацию немного лучше остальных, – начали дистанцироваться от Президента СССР. Раньше других так поступил Яковлев, объявивший о создании нового политического движения в июле 1991 года, когда Горбачев еще оставался Генеральным секретарем ЦК КПСС.

Незадолго до XXVIII съезда партии Яковлев открылся для меня с неизвестной ранее стороны. По какому-то случаю в его кабинете оказалось сразу несколько человек, и мы спонтанно перешли к обсуждению политической ситуации в стране. В разговоре участвовали академик Евгений Примаков, пресс-секретарь Горбачева Виталий Игнатенко, один из старейших работников аппарата ЦК КПСС Леон Оников.

Неожиданно для всех Яковлев, пользуясь правами хозяина, перевел разговор в плоскость теоретических вопросов. Из его слов следовало, что использовать учение Маркса в современной политике бессмысленно. Эта оценка нас удивила.

Внезапный «развод» бывшего главного идеолога партии с марксизмом был вызван, скорее всего, политическими причинами. Яковлев уже тогда, вероятно, готовился покинуть Политбюро. Он чувствовал, как и многие, что КПСС ждут серьезные трудности и, возможно, потрясения. Вероятно, наиболее подходящим решением в этих условиях ему представлялось сближение с силами, находящимися в конфронтации с КПСС. А более эффектную «теоретическую» базу для союза бывшего главного идеолога компартии с ее противниками, чем отторжение прошлого, было трудно найти. Не исключаю, что на решение Яковлева повлияло еще одно обстоятельство: он понял неосуществимость давно вынашиваемой им идеи о разделении КПСС на две-три партии, одна из которых имела бы социал-демократическую ориентацию.

В сугубо личном плане решение о союзе с оппонентами партии, вероятно, давало ему некие преимущества, позволяя продлить политическую карьеру. Однако с точки зрения реформирования и демократизации партии, сближения ее мировоззрения с социал-демократическими идеалами – а именно это тогда, на мой взгляд, было главным – такой демарш не приносил ничего, если только не усугублял кризис.

Этот эпизод пришел на память с особой остротой, когда я вернулся домой после Пленума ЦК КПСС, на котором мне суждено было стать куратором идеологической работы. Впечатлений от двух недель съезда осталось много. Особенно бросалось в глаза поведение Горбачева. Он сильно изменился за последние годы. Было видно, что пробуксовка реформ, экономические трудности в стране, перегруженность делами, как и завуалированная и явная критика в его адрес, доставляют ему немало неприятных переживаний. Я вспомнил, как он расстраивался всякий раз, когда кто-то из выступавших хотя бы вскользь касался того, что высшее партийное руководство могло бы действовать более энергично и эффективно.

Таких моментов было немало. Доходило до смешного. Делегат из Магадана Блудов предложил не доверять председательствование на съезде Горбачеву, потому что тот, дескать, «гипнотизирует» зал. Блудов высказался и за привлечение Генсека к партийной ответственности за серьезные провалы в работе. Тогда в который раз за время съезда я увидел на лице Генсека выражение глубокой, трудно скрываемой досады. И это, думаю, объяснялось не только его повышенной эмоциональностью. Было трудно смириться с тем, что гласность и плюрализм мнений, к которым он так стремился, достигли пика и приносят ему теперь огорчение.