Глава 6 Роковой август

18 августа вместе с находившимися со мной в Донецке работниками ЦК вернулись в Москву в аэропорт Внуково обычным рейсом Аэрофлота. В это солнечное воскресенье ничто не предвещало, что следующий понедельник окажется поистине черным. Попросил помощника Владимира Алексеевича Червиченко выйти на следующий день на работу, хотя у него уже начинался отпуск.

После просмотрел накопившуюся за время моей поездки в Донбасс почту. Бумаг было много. Все важные, но ничего чрезвычайного. Около 4 часов дня вместе с супругой вышли погулять по территории дачного поселка Усово. Навстречу шел Аркадий Иванович Вольский. Мы давно знали друг друга, были в добрых, товарищеских, можно сказать, доверительных отношениях.

Вольский без всяких вводных рассуждений заявил, что ему в тот день звонил Михаил Сергеевич Горбачев и сказал, что у него острый радикулит и он не сможет быть в Москве 20 августа.

Ничего себе! На 20 августа в Кремле было назначено подписание нового Союзного договора с участием Президента СССР и руководителей республик.

Я Аркадия Ивановича не спрашивал, почему Михаил Сергеевич именно ему звонил и кому Генсек звонил еще. Вольский об этом тоже ничего не сказал. Сошлись на том, что все прояснится. Радикулит – болезнь излечимая. Но было ясно: 20 августа подписание Союзного договора не состоится. Это вызвало у меня огромную тревогу.

Добравшись до аппарата правительственной связи, я связался с Владимиром Антоновичем Ивашко, заместителем Генсека ЦК. Ивашко находился в санатории «Барвиха». Мы условились встретиться на следующий день.

В вечерних теленовостях передали репортаж об обострении ситуации в зоне карабахского конфликта. Я тут же позвонил В.А. Крючкову, председателю КГБ. Трубку взял дежурный офицер и сказал, что председатель только что вышел. На вопрос, не вернуть ли его, я ответил утвердительно.

Крючков объяснил, что в Карабахе происходит очередная эскалация, но ситуация находится под контролем.

А на следующий день, 19 августа, произошли события, полные драматизма, ставшие необратимым началом распада нашей великой страны.

Раннее утро 19 августа застало меня в дачном поселке Ильинское на Рублевском шоссе, где в то время находились дачи некоторых секретарей и членов Политбюро. После многодневной поездки в Донбасс не смог, вопреки обыкновению, встать в шесть утра, чтобы начать теннисную разминку в спорткомплексе поселка. Меня разбудил помощник В.Ф. Ли, живший на соседней даче, и тут же сказал: «Александр Сергеевич! Включите телевизор, очень важное сообщение…» И здесь я впервые услышал новое слово: ГКЧП…

Об утреннем теннисе не могло быть и речи. Вскоре я уже был в своем рабочем кабинете на Старой площади. Туда же срочно приехали мои помощники и руководители отделов и секторов. Дорога в город была довольно спокойной. Но меня неотвязно мучила мысль: почему члены ГКЧП действуют втайне от ЦК, какова позиция Генсека и его заместителя и, может быть, не случайно в эти дни я оказался вдали от Москвы, в Донецке…

В начале одиннадцатого все секретари, находившиеся в это время в столице, собрались в зале заседаний секретариата ЦК. Оставшийся «на хозяйстве» секретарь ЦК Олег Шенин сделал сообщение: находящийся в Форосе Горбачев «недееспособен», поэтому ГКЧП во главе с Г. Янаевым берет верховную власть в свои руки. Тут же посыпались вопросы: что означает «недееспособен»? Шенин уклонился от точного ответа, хотя дал понять, что знает намного больше, чем мы. Наступила неловкая пауза, после которой он предложил информировать партию о новой ситуации. Проект телеграммы был лаконичным, всего несколько фраз, написанных Шениным. Констатируя введение чрезвычайного положения в стране, шифрограмма рекомендовала принять «…меры участия коммунистов в содействии Государственному комитету по чрезвычайному положению». Однако следующая фраза, предложенная Фалиным и вписанная в шифрограмму моей рукой, гласила: «В практической деятельности руководствоваться Конституцией СССР». Уверен, что именно прямая апелляция к Конституции спасла партию от погрома, а наше общество от гражданской войны. Тем более, скажу об этом ниже, ГКЧП действовал за спиной партии.

Вернувшись в свой рабочий кабинет, немедленно связался с Янаевым, от которого узнал, что с Горбачевым по части здоровья «все в порядке». Вечером, предварительно созвонившись, поехал к заместителю Генерального секретаря Ивашко, который в то время находился на лечении в санатории «Барвиха». Мы вышли на балкон, где между нами состоялся доверительный разговор. Оказывается, днем 18 августа в Форос тайно вылетали Шенин, Бакланов, Варенников, Болдин и Плеханов. Но Горбачев отказался вести с ними какие-либо переговоры о сдаче своих полномочий.

Закулисная подоплека событий 19 августа даже сегодня остается не вполне известной. Но общая ситуация для меня тогда все же прояснилась. В стране складывалось своего рода многовластие: Горбачев, Ельцин, ГКЧП и ЦК КПСС. Я обращаю внимание на это потому, что попытка ассоциировать секретариат и Политбюро ЦК КПСС с ГКЧП с самого начала была несостоятельной.

Не буду останавливаться подробно на событиях тех дней. О них уже достаточно сказано. Телефоны на Старой площади разрывались. Некоторые партийные руководители, как, например, первый секретарь ЦК Компартии Украины, прямо заявляли, что ничего не могут понять. Что на самом деле происходит в столице?

В наши дни нередко спрашивают: как могло случиться, что за спиной Политбюро ЦК предпринимались действия группы высокопоставленных государственных лиц, вылившиеся в ГКЧП? Вопрос непростой. Считалось, что наиболее товарищеские рабочие отношения сложились между мной и Олегом Семеновичем Шениным, курировавшим Организационный отдел. Мы часто встречались для координации наших направлений работы. Поэтому его вовлеченность в дела ГКЧП за нашей спиной во время августовских событий повергла меня и других секретарей ЦК в крайнее удивление. Чего больше было в его действиях – осознанного выбора или амбициозности, точно не знаю. Думаю, что второе.

В августовские дни 1991 года связи между руководством партии в Москве и партийными организациями союзных республик и регионов страны были парализованы. Для одних сложившееся положение в столице было причиной выжидания, другие встали на путь партийно-политического сепаратизма. 20–22 августа мне звонили первый секретарь ЦК КП Украины С. Гуренко, секретарь ЦК КП Азербайджана В. Поляничко, секретарь ЦК КП Эстонии и др. Разговоры ограничивались обменом информации о реакции на события в Центре и на местах.

Сразу же после провала путча в стране поднялась беспрецедентная волна не только антикоммунизма, но и антисоветизма. Вначале понять это явление было очень трудно.

Одним из самых злостных хулителей КПСС оказался Ярошенко – депутат Верховного Совета СССР, попавший туда по списку из ста человек, которые были рекомендованы от ЦК. Точнее говоря, этот список был составлен Горбачевым и людьми из его ближайшего окружения. Я сомневаюсь, что Ярошенко сумел бы победить на нормальных выборах в честном, открытом соперничестве.

24 августа антипартийная истерия достигла пика. На пленарном заседании Верховного Совета в Кремле голословные обвинения превратились в море злословия на руководство партии. Я выступил и заявил, что секретариат и Политбюро не имеют никакого отношения к событиям 19–21 августа. Организаторы действовали в обход и за спиной ЦК. Вначале мне показалось, что многие депутаты ждут продолжения моего выступления, чтобы составить непредвзятую картину произошедшего.

Однако откуда-то сзади послышался визгливый голос одного из депутатов, имя которого не хочу называть. Он прокричал, что якобы есть некие документы, подтверждающие, будто именно ЦК организовал путч. После этих слов в зале произошло невообразимое: депутаты, которые никогда не могли видеть никаких документов, хотя бы косвенно подтверждающих связь партии с ГКЧП (таковых не существовало в природе), неожиданно, как по команде, перешли к голословным выкрикам. Эти несколько человек и создали общую атмосферу. Людей захватили эмоции.

Не знаю, с чем можно сравнить атмосферу тех дней. Скорее всего, с тем, что мы, в России, с горечью обозначаем словами «враги народа». Тогда всех оппонентов политического режима и даже колеблющихся клеймили как «врагов народа», «иностранных шпионов», «троцкистов».

Теперь времена изменились. Руководству партии пытались приклеить другое клеймо: «путчисты». Забегая несколько вперед, скажу, что тенденциозное, явно политизированное следствие по делу КПСС, имевшее цель показать прямую причастность руководящих органов партии к событиям 19 августа, со своей задачей не справилось, хотя приложило все силы, чтобы угодить новым властям. Но 24 августа об этом еще никто не знал. Расчет делался на силу инерции – связывать все, что происходит в политической жизни страны, с действиями ЦК.

Трудно сейчас представить, сколько сотен, а может быть, и тысяч людских судеб было покалечено в те горькие дни. Ломались жизни. Волны большого несчастья катились по стране.

Есть свидетельства, что из-за августовских событий многие покончили жизнь самоубийством. Об одних узнала вся страна, других оплакали только родные и близкие.

Одна из таких трагедий особенно запала в душу. Я жил в Москве в двухкомнатной квартире в доме на улице Щусева. Дом приобрел известность, когда в нем отделали многокомнатную квартиру на целый этаж для Л.И. Брежнева. Правда, увидев излишества внутренней отделки, семья Леонида Ильича отказалась занять квартиру. Уверен, здесь сыграли роль прежде всего этические соображения, несмотря на все разговоры и пересуды о страсти Брежнева-старшего к иностранным автомобилям, а его дочери Галины – к драгоценностям.

Так вот, в этом доме имел квартиру и жил также начальник Генерального штаба Вооруженных Сил СССР, один из талантливых советских военачальников Михаил Алексеевич Моисеев. Однажды, через полтора-два месяца после августовских событий, я случайно встретил его у подъезда. Он заметно осунулся, было видно, что с ним что-то неладно. Я спросил, почему его давно не было видно, как складывается служба. Он ответил, что недавно вернулся из Приморья с похорон отца, Алексея Михайловича, фронтовика, прошедшего Великую Отечественную войну.

– Умер внезапно, – рассказывал генерал. – Стоял в очереди в магазине. Подошла соседка, посочувствовала, что жалко, мол, Мишу, рано ушел он из жизни. – Она, простая женщина, слышала о смерти маршала Ахромеева, покончившего с собой в августовские дни, но почему-то посчитала, что трагедия произошла со мной – я ведь тоже военачальник, и мы в чем-то похожи с ним даже внешне. После этих слов у отца не выдержало сердце. Он умер там же, в очереди.

Происходили и другие экстраординарные события. Если бы не августовские дни 1991 года, я, возможно, так никогда бы и не узнал, что произвол под флагом «демократии» практически не отличается от тоталитарного, каким его нередко описывают в книгах. Без соблюдения каких-либо правовых норм десятки сотрудников то и дело вызывали на изнурительные допросы. Думаю, и об этих допросах, и об их методах еще будет сказано.

В мое отсутствие (я в это время находился в Верховном Совете) к нам домой приехал прокурор в сопровождении нескольких человек. Ничего из того, что заинтересовало бы прокурора, не нашли. Зачем-то забрали листок со стихами моего друга академика Примакова. В пору каких-то душевных раздумий он тепло и искренне написал мне о том, какая нелегкая доля выпала на наше поколение. В стихах не было и намека на какую-либо политику, но поразительно точно передавалось основное жизненное кредо – никогда не терять своего лица, быть готовым «…испить до конца свою судьбу».

Приведу текст этого «крамольного» произведения.

Другу А.С. Дз.

Давай подольше проживем

Без шишек, синяков,

Грибов корзину соберем,

Подышим глубоко.

Пойдем к друзьям на огонек —

Там рады нам всегда.

Никто не спустит вслед курок,

Согреет тамада.

К сердцам протянет легкий мост

Из добрых, теплых слов,

Витиеватый скажет тост

За дружбу и любовь.

В сопровожденье Уастерджи

Поедем в Алагир —

Рассвет в горах, родник, хурджин,

В нем осетинский сыр.

Неужто и отсюда нам

Захочется назад,

В людскую толчею, бедлам,

В мир окриков, команд.

Но если так произойдет,

Грош ломаный цена

Мне и тебе, а может, рок

Нам все испить до дна?

1991 г.

Эти строки были написаны месяца за три-четыре до августовских событий и, конечно, никакого отношения к ним не имели. Но прокурор решил, что это могло быть сочинено и позже, со специальной целью и скрытыми намеками. Вскоре, правда, стихи мне вернули, хотя наверняка сняли ксерокопию и на всякий случай подшили к следственному делу.

Следователи, вызванные из разных регионов, разместились в двадцатом подъезде одного из зданий на Старой площади, там, где находился ЦК Компартии Российской Федерации. На допросах здесь побывали многие партийные и советские работники. Насколько мне известно, никто тогда не спасовал, не смалодушничал, не пытался как-то выгородить себя, переложить ответственность на других. Меня как «свидетеля», должен отметить, допрашивали очень тактично, не осуществляя каких-то грубых провокаций.

Как-то в Москве объявился прокурор из Литвы. Позвонил мне в Кремль и сказал, что имеет поручение генерального прокурора Литовской Республики пригласить и допросить меня в качестве свидетеля. Я ответил, что если у него есть необходимость встретиться, то пусть приходит сам ко мне в кабинет. В конце концов этот прокурор пришел в мой кабинет в Кремле и начал задавать вопросы о моих связях с Бурокявичусом, первым секретарем ЦК партии Литвы. Его спесь, излишне формальный тон я сбил сразу. Вкратце рассказал ему о своих рабочих встречах, охарактеризовал Бурокявичуса как опытного политика, вдумчивого и интеллигентного человека.

– Было ли вам известно, – настаивал прокурор, – что они вели дело к государственному перевороту?

Я ответил, что никогда, нигде, ни на заседаниях, ни в разговорах со мной Бурокявичус ни о каких намерениях и планах не говорил. Более того, на всех заседаниях он выступал только как лидер компартии своей республики, никогда не подменял правительство, давая политические оценки событиям. Его позиция базировалась на том, что Советский Союз – одна страна, у нас есть нерешенные проблемы. Их надо решать открыто, в рамках закона. Это никак нельзя назвать «заговором».

Как известно, Бурокявичуса позднее все же арестовали, годы он провел в тюремной камере.

Между тем политические тучи в Москве сгущались с каждым днем. Я чувствовал, что необходимо предпринять какие-то срочные меры, чтобы овладеть ситуацией. В конце августа решил собрать заседание Комитета Верховного Совета СССР по международным делам, где со всей прямотой заявил, что в стране, судя по всему, начинается «охота на ведьм». Я чувствовал, что коллеги понимают мою тревогу. Правда, не все…

Академик Гольданский, композитор Игорь Лученок, писатель и журналист Генрих Боровик и некоторые другие депутаты открыто поддержали меня, сказав, что этого допустить нельзя ни в коем случае. А вот два других члена нашего комитета, с которыми меня связывали почти три десятилетия товарищества, словно онемели. Втянув головы в плечи, не проронили ни слова, как будто их и не было на заседании.

Тяжелые мысли одолевали меня. Что делать? И сегодня считаю, что выбрал правильный путь, не дав выхода эмоциям, обиде, хотя тогда легко было озлобиться, да и основания для этого были. Легко было броситься и в другую крайность: начать громкие разоблачения. К счастью, я переборол эти обуревавшие меня тогда чувства.

Но вопросы себе задавал. Все ли было сделано для того, чтобы не допустить за спиной партии августовской авантюры гэкачепистов? Вновь и вновь обдумывая события тех лет, стараюсь быть максимально объективным.

С каждым днем становились известными новые сведения и факты о событиях, которые предшествовали случившемуся 19 августа. Как в реальности происходило экстренное расследование в те дни, лучше всего видно из документов, впервые опубликованных немецким журналом «Шпигель». Любопытно, что допросы членов ГКЧП прошли уже на следующий день после провала путча – 22 августа. Еще более интересно то, что до сих пор никто из ответственных лиц не ответил, каким образом видеокассеты с допросами членов ГКЧП оказались за рубежом.

ИЗ ДОПРОСА ПРЕДСЕДАТЕЛЯ КГБ СССР ВЛАДИМИРА

КРЮЧКОВА 22 АВГУСТА 1991 ГОДА

«Следователь. Расскажите, пожалуйста, в деталях, когда, при каких обстоятельствах и с кем было принято решение лететь в Крым?

Крючков. Мы хотели искренне сказать Горбачеву, что мы за время после его отъезда в отпуск дошли до точки. В стране ничего не получается. Например, зерно не убирается, свекла не убирается. Всеобщая безответственность, никаких поставок, и если сейчас не принять мер по стабилизации положения в государстве, то крах будет неизбежным. Мы хотели проинформировать и выслушать позицию Горбачева. Затем мы полагали, что необходимо принять меры, которые мы хотели предложить, но другого пути мы не видели. Мы хотели все сделать для того, чтобы у рабочих была работа, чтобы меньше предприятий было остановлено. Ситуация казалась нам настолько критической, что к сентябрю – октябрю время окончательно было бы упущено. И мы хотели предложить Горбачеву, чтобы он на некоторое время сложил свои полномочия, и когда он потом смог бы вернуться…

Следователь. Вы хотели ему предложить, чтобы он заявил об отставке?

Крючков. Чтобы он на время делегировал полномочия вице-президенту Янаеву. Но мы знали, что Горбачев вскоре должен был бы вернуться. Он должен был присутствовать при подписании Союзного договора…

В соответствии со статьей 127, пункт 7, он мог передать свои полномочия добровольно кому-то другому.

Следователь. Значит, речь шла не о болезни? Горбачев отказался передать свои полномочия кому-то другому?

Крючков. Он сказал: вы можете попробовать, но это наверняка не получится. Он также сказал, что чувствует себя не очень хорошо. Но сегодня никто не может сказать, что чувствует себя хорошо.

Следователь. Слушая вас, создается впечатление какой-то наивности, как будто собралось несколько ребят и захотели поиграть. Вы сказали, что говорили с Горбачевым, обрисовали ситуацию и вначале дискуссия была очень острой?

Крючков. Затем мы его попросили ввести чрезвычайное положение, передать власть Янаеву, после чего вновь вернуться. Вначале он отреагировал очень бурно. Затем успокоился, но его позиция была непреклонной – он никогда на это не согласится. Речь шла не о том, чтобы полностью лишить власти Президента. Это очень важно, что ни в одном разговоре об этом не говорилось.

Следователь. Вы имеете в виду физическое устранение.

Крючков. Да что вы! То, что вы подразумеваете, мы вообще не имели в виду и не обговаривали. Об этом речи не было. Горбачев должен был остаться жить.

Когда речь шла о Янаеве, все мы, конечно, хорошо понимали, что ему отводится очень короткий промежуток времени. Мы также знали, что, если дело дойдет до конфронтации или чего-либо в этом роде, мы отступим или должны пойти другими путями.

Следователь. Были устные или письменные приказы штурмовать Белый дом? Велись ли с людьми Ельцина переговоры?

Крючков. Наш ГКЧП не предпринял ни одного шага, ни одной акции, которая была бы каким-то образом направлена против российского руководства, против России. Мы осознавали, что здесь не хватит никакой силы.

Следователь. Создавались ли препятствия на пути Ельцина с дачи из Архангельского в Москву?

Крючков. Никоим образом. Мы знали, что он выезжает, то есть мы за ним не наблюдали, но были в курсе.

Следователь. Были ли задействованы ваши вооруженные формирования?

Крючков. В Москве мы усилили охрану Кремля. Это мы сделали уже 19 августа и в ночь на 19-е. Но было уже слишком поздно. Мы были не готовы и утром еще не отдавали никаких приказов. Все сдвинулось. То, что мы хотели сделать 19-го в 4:00 – не получилось. Тогда мы это сделали позднее. Вы говорите, что народ был против и т. д. Были две ступени в народной реакции. Первая была с долей доверия, будила надежду, то есть призывы к забастовке поддержки не получили. Четыре шахты вроде бы забастовали в Коми, где-то под Свердловском и т. д. В стране отреагировали более спокойно, чем можно было бы думать… Но на следующий день ситуация обострилась. Но опять не в промышленности, где сошлись на том, чтобы не бастовать, провести митинги. Самый большой был в Ленинграде. Для этого есть причины. Несколько слабее в этом смысле показала себя Москва. В целом было около 160 тысяч демонстрантов.

Следователь. Давали ли вы тайный или устный приказ об аресте российского руководства?

Крючков. Нет, ничего подобного не было.

Следователь. Но вам ведь звонили лидеры России.

Крючков. И сейчас я могу вам сказать, что на это я ответил. Во-первых, мы знали, что в Белом доме имелось некоторое количество вооруженных людей. Я не могу назвать это число. Оно должно быть известно вам. Там были люди, которые пришли по доброй воле. Это был правильный образ действий. Но были и такие, кто хотел использовать ситуацию.

Следователь. Но российское правительство, парламент, просили ли они усилить охрану?

Крючков. Нет. Надо спросить милицию. Нас там не было. Но нам постоянно звонили: сейчас должен начаться штурм. Я на это отвечал: вы должны спать спокойно и дать спать другим…

Следователь. А может быть, вы увидели, что ваше предприятие полностью провалилось?

Крючков. Провалилось полностью – это не соответствует действительности. Еще раз ясно было показано, что порядок есть порядок и что порядок можно создать: все предприятия работали. И чрезвычайное положение доказало нам, что не надо было его нигде вводить. Ни в Средней Азии, ни в других республиках. Из республик нам звонили и спрашивали, должны ли мы ввести чрезвычайное положение? На это я отвечал: если положение спокойное, вам это не нужно».

Августовские дни навсегда останутся в памяти тех, кто их пережил. По часам, а то и по минутам нарастала напряженность.

С самого утра 23 августа к зданиям ЦК КПСС на Старой площади и прилегающим улицам стягивалась явно организованная оппозицией толпа, перекрывая все входы и выходы. Пожалуй, никогда еще эта площадь не видела такого скопления людей. Прохожих здесь всегда было немного. Редкие посетители быстро скрывались за тяжелыми дверями подъездов. Правда, с началом эпохи гласности улицы, площадь у Политехнического музея время от времени заполняли шумные митинги. Но они быстро рассасывались, оставляя после себя бумажный хлам. Теперь же все подъезды были блокированы.

Многотысячная толпа осаждала корпуса зданий на Старой площади. Кто-то пошутил, что в 1917 году так же осаждали Зимний дворец. Но я был против такой аналогии. Ведь тогда, по крайней мере, просматривалась социальная грань, разделяющая тех, кто был внутри Зимнего дворца и кто шел на штурм. А что разделяло людей в августе 1991-го? В зданиях были, например, ветераны Великой Отечественной войны, правда немного. Были женщины – матери таких же молодых людей, которые стояли на улице. Они учились в одних и тех же школах, поступали в одни и те же вузы. Осажденные не могли понять: что происходит? Почему блокированы выходы?

На улице, скажу прямо, собрались не бездомные, не голодные, не безработные. Думаю, одни шли за демократическими лозунгами, надеясь на перемены. Других захлестнула волна популистской демагогии.

Мне вспоминается очень точное наблюдение Льва Николаевича Толстого из его неоконченного романа о времени Петра I. «Не правда была, а судьба. И рука судьбы видна была в том, что творилось. Руку судьбы… чтобы узнать, есть верный знак: руку судьбы обозначают толпы не думающих по-своему. Они сыплются на одну сторону весов тысячами, тьмами, а что их посылает? – они не знают. Никто не знает. Но сила эта та, которой видоизменяется правительство».

И вот та же сила создала толпу, которая стеклась на Старую площадь к зданиям ЦК, к подъездам, из которых уже было небезопасно выходить.

Мне приходилось два-три раза в день переезжать из ЦК в Кремль, где был мой другой рабочий кабинет – председателя Комитета Верховного Совета по международным делам. Помнится, именно в этот кабинет мне позвонила Галина Владимировна Семенова, секретарь ЦК, а до этого главный редактор журнала «Крестьянка». Галина Владимировна пользовалась большим авторитетом в своей новой должности, в журналистской среде, среди общественности страны. Она сказала с большой тревогой, что толпы осадили здания ЦК, рвутся внутрь, дальше выдерживать нельзя. Пробиваясь сквозь толпу на автомашине, я срочно вернулся. Действительно, все подъезды Центрального Комитета были блокированы. Слышались крики, угрозы.

Ситуация все больше накалялась. На Лубянской площади перед зданием КГБ уже был демонтирован памятник Дзержинскому.

Я срочно позвонил Вадиму Бакатину, председателю КГБ, чтобы он помог обеспечить соблюдение хотя бы минимального порядка, чтобы предотвратить возможные драматические события. Бакатин заявил, что в КГБ он никого не пропустит. Но, по существу, отказался что-либо предпринять для защиты зданий ЦК партии.

Судя по всему, Бакатин уже входил в новый политический образ, готовил себе имидж «демократа», не имеющего отношения ни к чему, связанному с партией, хотя еще не так давно он сам работал в аппарате ЦК инспектором Отдела партийных органов. Ориентировался в здании хорошо, знал, как говорится, все ходы и выходы. Но поискать выход в чрезвычайной ситуации не захотел… Заканчивая разговор, Бакатин сказал, что разблокированием зданий пусть занимается Олег Шенин – после того, что он натворил, войдя в ГКЧП.

К этому времени с охраной партийных зданий вообще сложилась странная ситуация. КГБ уже не занимался в обязательном порядке охраной партийных комитетов. Между Управлением делами ЦК и Комитетом государственной безопасности было заключено финансово-правовое соглашение. Согласно этому документу, офицеры и служащие КГБ нанимались для обслуживания здания ЦК партии. По существу, это уже была служба охраны, которую сейчас имеет каждая солидная организация. Наша охрана в те августовские дни не покидала своих постов. Но после 20 августа вокруг зданий ЦК появились люди в форме – это были сотрудники Московского городского управления внутренних дел.

24 августа утром в моем кабинете, кажется в последний раз, собрались секретари ЦК, в том числе Егор Строев, Валентин Купцов, Петр Лучинский, Галина Семенова, Владимир Калашников, Иван Мельников, некоторые заведующие отделами, управляющий делами Николай Кручина, его первый заместитель Виктор Мишин. Здесь же были мои помощники. По внутренней радиосети передали сообщение: к 17 часам все должны покинуть здание ЦК. Это прозвучало как ультиматум: уйти, и всё!

Естественно, у нас возник вопрос: кто принял это решение? Кто объявляет ультиматум? Николай Ефимович Кручина со свойственным ему присутствием духа, как всегда, собранный, логичный, хотя, вероятно, волновался он ничуть не меньше нас, сказал, что есть некий документ. Я попросил, чтобы Кручина его представил.

Управделами отправился к себе в кабинет и вскоре вернулся с каким-то листком. Я взглянул на него, потом передал другим присутствующим. На одной странице был текст, от руки написанный госсекретарем РСФСР Геннадием Бурбулисом. В тексте говорилось, что надо немедленно полностью заблокировать здание ЦК КПСС, выселить оттуда немедленно, в считаные часы, весь аппарат, потому что каждый час лишнего его пребывания в здании дает шанс уничтожить очень важные «секретные документы». Резолюции Ельцина на письме не было. Зато в углу знакомый почерк: «Согласен» и подпись – М. Горбачев. Это было уже слишком. Хотел бы думать, что он сделал это спонтанно, не подумав или не зная характер происходящих событий.

После короткого размышления мы приняли решение не подвергать риску людей. Всем надо было уходить. И вот часов с двух дня начался исход. Помню, как выдержанно, подавая пример другим, вел себя секретарь ЦК Егор Строев, ставший потом Председателем Совета Федерации, губернатором Орловской области.

Надо было проследить, чтобы эвакуация проходила организованно. Люди выходили из разных подъездов без паники, но с чувством совершенного по отношению к ним предательства. С ощущением, что начинается новая, драматичная страница в истории страны. Что же делать? Настойчиво пытаюсь связаться с Горбачевым, но найти его не могу. Звоню коменданту Кремля генерал-лейтенанту Башнину. Николай Петрович – участник Великой Отечественной войны, запомнился всем депутатам как необычайно внимательный и обязательный человек. Он мне сказал, что Горбачев принимает участие в заседании Верховного Совета Российской Федерации. И сам же, без моей просьбы, сказал, что он немедленно поедет к Горбачеву и попытается проинформировать его о моем беспокойстве, а затем передать мне его ответ.

Прошло около сорока минут. Башнин перезвонил и сказал, что он даст указание, чтобы всех пожилых сотрудников и женщин вывести через запасный выход в цокольном этаже. Но время шло, а результата договоренности не было. Выходили через 10-й подъезд. Здесь в многолюдной толпе меня окликнули какие-то молодые люди. Назвали даже по фамилии, мне показалось, что они настроены не агрессивно и даже приветливо. Но были и такие, кто вел себя по законам бунтующей толпы, а на моих спутников почему-то кричали: «Это его охрана!» Но это были просто сотрудники ЦК. Шли с нами и машинистки, технические секретари. А охранников, кстати очень надежных, было лишь двое. В их сопровождении я направился в Кремль, в свой рабочий кабинет, пешим ходом. Идти от Старой площади до Кремля минут десять – пятнадцать. Передо мной, как перед кинозвездой, бежал, щелкая затворами фотокамер, десяток журналистов. Потом я хотел бы получить на память хотя бы один снимок.

Из руководства Российской компартии в те дни публичную активность проявлял ее первый секретарь Валентин Купцов, других не помню. До переезда в Москву на работу в ЦК партии он был первым секретарем Вологодского обкома. И это, вероятно, сформировало его как принципиального человека. Купцов много встречался с людьми, выступал в прессе, отстаивал свою точку зрения, приводил факты, словом, сражался за то, чтобы партия осталась влиятельной силой. Другие же после августовских событий буквально исчезли куда-то, ушли в глубокое подполье. Не было ни их публикаций, ни выступлений, даже фамилии стали забываться.

Итак, я в Кремле, в своем рабочем кабинете. Непередаваемая тяжесть в душе, тревога за товарищей. Но надо было, несмотря на все потрясения, держать себя, что называется, в руках.

Между тем продолжались напряженные заседания Верховного Совета. Депутатский корпус представлял собой бушующее море. Споры, крики. Экстремисты не отдавали себе отчета в том, что подталкивают страну к гражданской войне.

В те дни ко мне обратилась группа журналистов из Би-би-си. Говорили, что задумали сделать фильм о недавних событиях, просят помочь разобраться в ситуации. Я встретился с ними в Кремле, подробно обо всем рассказал. Они внимательно слушали, все записали. Такое впечатление, будто напали на золотую жилу. Потом и они внезапно исчезли из поля моего зрения. Фильм так и не появился…

Но многое даже сегодня не разгадано. Авторы фильма, возможно, видели вначале происходящее в черно-белом цвете. А все было перепутано. Кто действовал за вывеской демократии, отвергая привилегии, ратовал за народные интересы? Нет ни одного достоверного и объективного фильма – ни художественного, ни документального – о событиях тех дней. Я понимаю английских тележурналистов, которые отказались от своего замысла. Быть может, съемки, которые они сделали, еще где-нибудь появятся.

На исходе августа ко мне в кремлевский кабинет зашел первый секретарь ЦК Компартии Эстонии. В свое время в эстонской компартии произошел раскол, политическая обстановка в республике накалилась. И я пытался, как мог, помочь эстонским товарищам. Это, видимо, им хорошо запомнилось. Думаю, что в знак благодарности за мое участие первый секретарь многократно звонил мне из Таллина 19 и 20 августа, чтобы выразить свою поддержку.

Мне докладывали об этих звонках, но я не брал трубку. Возможно, был не прав, но я не представлял, о чем могу говорить с первым секретарем ЦК Компартии Эстонии в нынешней обстановке, когда руководители самых крупных республиканских компартий заявили об их выходе из КПСС.

Меня нередко спрашивают, встречался ли я после 21 августа с Генсеком? Нет, ни одной встречи больше не было. Был у меня с ним единственный разговор, когда он находился еще в Крыму. Это было 21 августа в 16 часов. Он сказал, что я третий, с кем он разговаривает. До меня разговаривал с Бушем и Назарбаевым. Поручил мне ориентироваться в Министерстве обороны на Моисеева, начальника Генерального штаба.

После августовских событий 1991 года Горбачев теряет вначале высшую партийную, а затем и государственную власть, которая оказывается в руках Ельцина. Непристойным не только в плане политической культуры, но и простой человеческой этики стало его демонстративное выселение из кремлевского кабинета после беловежского сговора.

Конечно, история не знает сослагательного наклонения, но если бы в те годы были услышаны те, кто настойчиво призывал его быть более осмотрительным в подборе кадров, не ослаблять рычаги государственного управления и опираться на партию, которая проходила этап больших реформ, то все могло бы сложиться по-другому.

Здесь невольно вспоминаются мудрые советы зарубежных лидеров. Президент Франции Миттеран не раз подчеркивал, что Франция не заинтересована в ослаблении, а тем более в дезинтеграции СССР. Председатель Социнтерна Гонсалес открыто призывал Москву в ходе проведения назревших экономических и политических преобразований прочно удерживать рычаги управления страной. Число подобных призывов и предостережений можно продолжать и продолжать. К несчастью, они не были вовремя услышаны Президентом СССР.