Бурные споры в Кремле

Апрельский Пленум ЦК КПСС 1991 года оказался самым скандальным за все годы перестройки. С самого начала в его атмосфере царило беспрецедентное напряжение. Разброс взглядов и позиций делегатов был огромен. Бросалось в глаза ослабление доверия между Генеральным секретарем, с одной стороны, и лидерами местных партийных организаций – с другой.

Пленум проходил в очень неблагоприятное для партии время. Отношение к КПСС в обществе за последние месяцы изменилось к худшему. Социологические исследования показывали, что авторитет КПСС, и особенно ее руководства, резко снижается. Верхняя граница доверия населения к партии не превышала 20 процентов, нижняя опускалась до 7 и даже до 3 процентов. Все говорило о системном кризисе.

Центральным вопросом пленума было обсуждение экономической антикризисной программы, подготовленной кабинетом министров Валентина Павлова. Программа содержала разумные для того времени предложения: ускорение приватизации, либерализацию цен, широкомасштабное привлечение иностранного капитала. Однако далеко не все выступавшие были с этим согласны. «О какой либерализации можно говорить, если последнее повышение цен настолько ударило по карману народа, что потребление продуктов питания сократилось от двух до четырех раз?» – вопрошал с трибуны председатель контрольно-ревизионной комиссии Ленинградской областной парторганизации Н. Кораблев.

Углубляющийся экономический кризис предлагалось преодолевать через широкое внедрение рыночных отношений. Это была официальная позиция партии, зафиксированная во многих документах, в том числе принятых XXVIII съездом. Принципиальное решение было неоднократно поддержано на разных партийных форумах. Теперь же речь шла о том, как воплощать его в жизнь. И тут страсти накалялись до предела. «Консерваторы» не отвергали рыночную терапию полностью. По сути, они предлагали подходить к созданию новых экономических отношений дифференцированно: учитывать интересы разных групп населения и особенности регионального разделения труда, не упускать из виду укрепление позиций государства в целом. Однако их эмоциональное неприятие экономических невзгод было настолько сильным, что критика скоро стала переходить на личности. Доставалось не только Павлову и сторонникам быстрых экономических преобразований. Остро критиковали и Горбачева.

В своем выступлении Генсек вынужден был признать, что общество находится в состоянии глубокого кризиса. Но развернутых выводов из этого тезиса не сделал. И заступился за «демократов», которых на пленуме подвергали беспощадной критике. «Многие не хотят видеть, что среди различных сил, называющих себя демократами, есть масса людей, думающих об отечестве, о нашей общей земле. Есть, разумеется, и экстремисты, люди, когда-то или в чем-то не состоявшиеся и рвущиеся поэтому к реваншу. Это так. Но я никогда не соглашусь с тем, чтобы всех ищущих, всех, выступаюших за демократию, записать в противники по ту сторону баррикад». Очевидно, Генсек стремился к компромиссу. Однако эти его слова, на мой взгляд, еще больше распалили оппозиционную часть зала.

Незадолго до апрельского Пленума сменились многие первые секретари территориальных парторганизаций. На смену умеренно-консервативным, возможно в меньшей степени готовым к изменению методов партийной работы, пришли более раскованные, но малоопытные и крайне напористые из-за неурядиц в партии и государстве люди. Думаю, большинство из них еще не успели овладеть азами политической культуры. И при этом они ничуть не сомневались в том, что вина за все беды в стране лежит на общесоюзном Центре.

Раздраженность, нетерпимость, некая внутренняя «шершавость» новоизбранных секретарей наглядно проявлялись в их выступлениях. Многие без минимальных попыток анализа ситуации начинали выступления с прямых обвинений в адрес Генерального секретаря. Ему задавали вопросы от имени народа, требовали объяснить причины экономического спада, духовного кризиса в обществе. Говорили, что не хватает продовольствия, промышленных товаров, а цены все время растут. Такая обстановка на партийном пленуме была беспрецедентной.

Правдой являлось, конечно, то, что Генеральный секретарь к тому времени действительно почти перестал уделять внимание работе Центрального Комитета КПСС и тем более партийных комитетов на местах. Первой причиной этого была его чрезмерная занятость по государственной линии. Второй – закулисное влияние на него со стороны окружения. Еще одна причина заключалась в том, что у партии изымались хозяйственные рычаги управления. Оставались чисто политические возможности, а использовать их в то время в полной мере еще не умели.

Удивительно, но Горбачев, председательствовавший на пленуме, не пытался ввести дискуссию в конструктивное русло. Он нарочито подчеркивал свою толерантность и демократизм, предоставлял слово для выступления всем и по любому вопросу, лишь бы была передана соответствующая просьба в президиум. Участники пленума выступали в той очередности, в какой поступали их записки. Но это было нарушением регламента.

Я был убежден, что Генеральный секретарь имел возможность направлять ход заседания. Но он от этого отказывался. В результате на трибуну попала самая «шумная» часть членов ЦК, первых секретарей обкомов и крайкомов – Хабаровского, Томского, Луганского, ряда других. В пылу полемики прозвучало требование об отставке Горбачева с поста Генерального секретаря ЦК партии.

Едва ли можно было по большому счету упрекнуть молодых секретарей парторганизаций за их напористость – факты, которые они излагали, были достоверными, отражали обстановку на местах. Руководству партии следовало отнестись к ним более внимательно.

Но при этом следовало отметить: на пленуме выступали в основном те, кто был настроен критически. А более половины членов ЦК – представители творческой интеллигенции, крупные ученые, в том числе лауреаты Нобелевских и Ленинских премий, – не высказались. Поэтому сторонний наблюдатель мог не понять, каково же преобладающее настроение зала.

Кульминация произошла на второй день работы. В полдень я уехал с заседания, чтобы провести промежуточную пресс-конференцию о ходе пленума. Ближе ко второй половине дня, вместе с секретарями ЦК Фалиным и Гиренко и заведующим идеологическим отделом Дегтяревым вернулся в Кремль из пресс-центра гостиницы «Октябрьская», где мы отвечали на вопросы журналистов.

Поднимаясь по лестнице, услышал новость: якобы Горбачев только что подал в отставку с поста Генсека. Поспешил в зал, но там почти никого не оказалось: был объявлен незапланированный перерыв.

Мне удалось найти Горбачева в комнате за президиумом, где обычно собирались члены Политбюро. Туда уже пришли секретари ЦК, некоторые руководители территориальных партийных организаций. Чувствовалось общее напряжение и подавленность. Все молчали, обмениваясь вопросительными взглядами. Высказывался только Горбачев. Он был очень раздражен, повторял, что в условиях, как он выразился, «беспричинной и наглой критики» продолжать работу в партии не намерен.

Его начали уговаривать остаться. Я подключился к общему разговору. Наши аргументы сводились к тому, что интересы дела важнее обстоятельств, побуждающих Горбачева заявлять об отставке. В результате его удалось переубедить. Но это было только полдела. Конфликт выходил на поверхность, его надо было как-то разрешать.

В тот день появилось краткое, но категоричное заявление почти семидесяти членов ЦК, в котором говорилось, что они выйдут из состава Центрального Комитета, если Горбачев покинет пост Генерального секретаря.

Некоторые были настроены по отношению к Горбачеву непримиримо. Говорили, что Генсек отвернулся от партии, разъезжает по заграницам, никого не посвящает в свои дела, не общается даже с аппаратом ЦК КПСС. Были другие суждения и доводы.

Первый. Кто прямо сейчас способен заменить Горбачева, уйди он со своего поста? И станет ли такое развитие событий победой для партии?

Второй. Перестав быть Генсеком, Горбачев сможет действовать без оглядки на КПСС. Надо ли становиться невольными пособниками его перемещения на чисто государственное поле?

Третий. К тому времени Президент СССР был уже так широко известен в мире, пользовался столь большой популярностью, что любая попытка катапультировать его из КПСС могла бы драматично обернуться для самой партии.

Я не считал, что Горбачев сознательно ведет дело к развалу КПСС. Думаю, его цель заключалась в том, чтобы реформировать партию. Но по стечению обстоятельств и, возможно, из-за особенностей характера он не создал в самой КПСС массовую базу, на которую смог бы опереться.

О чем с тревогой постоянно говорили в секретариате ЦК в то время? «Он стал с нами меньше считаться». Когда началась работа над новым Союзным договором, Генсек вообще не обсуждал этот круг вопросов на Старой площади. Он как бы старался избегать КПСС. Очень эмоционально и, по сути, пророчески сказала тогда об этом член Политбюро Галина Семенова. «Горбачев рубит сук, на котором сидит. Кто ему поможет, если партия отвернется от него так же, как он отвернулся от партии?» Даже Семеновой, знающей Горбачева лично и испытывающей к нему глубокое уважение, были непонятны его поступки. Что уж было говорить о разгневанных руководителях областных партийных организаций?

Полемика на апрельском Пленуме не принесла позитивных плодов, практически не повлияла на позиции спорящих. И те и другие продолжали проводить избранную линию, не обращая внимания на самые веские доводы оппонентов. Поэтому вина за сильнейший разброд и неурегулированный кризис в партии ложится на обе стороны, даже при том, что вклад «главного дирижера» был решающим.

Во многом КПСС стала заложницей и жертвой организационных принципов своего построения. В течение десятилетий властные полномочия передавались по накатанной колее: парторганизации – съезд – Центральный Комитет – Политбюро – Генеральный секретарь. Мы имели дело с пирамидой, а она не может быть гибкой.

Разрыв между партийными верхами и низами в годы перестройки как минимум не уменьшился. На вершине – бурное кипение страстей; у основания – рядовой актив, все меньше понимающий происходящее наверху. Исключительная роль «первого лица» еще более усилилась. Генеральному секретарю так и не удалось, по его собственному выражению, «включить процесс снизу». Внутренняя противоречивость его позиции состояла, очевидно, в не осознанном до конца стремлении осуществлять привычную власть над безоговорочно пассивной, послушной партией, сочетая это с внешними демократическими институтами, рожденными перестройкой. Но если кому-то казалось, что бурные процессы критического обновления должны затронуть партию лишь в той мере, в какой это не подрывало авторитарные прерогативы верхов, то это было серьезнейшей ошибкой. Здесь лежала одна из основных причин половинчатости, непоследовательности, отставания назревших реформ. Пропасть между рожденной перестройкой политической свободой и стремлением сохранить административный стиль управления становилась все более угрожающей.

Создавать условия для развития внутрипартийных конфликтов было крайне опасно. Скажу откровенно, что после апрельского пленума я не упускал случая, чтобы сказать об этом Михаилу Сергеевичу. Впрочем, он и сам извлек уроки из происшедшего. Во всяком случае, обращал больше внимания на достижение согласия среди членов ЦК, более обдуманно относился к кажущимся незначительными, а в действительности очень важным мелочам.

Однако следующий, июльский Пленум ЦК КПСС, последний в истории партии, по своему накалу даже превзошел апрельский, хотя и был более собранным, деловым. Накануне я просил Горбачева не забывать весенний опыт, не увлекаться внешними, демонстративными атрибутами демократии. Они больше уместны в парламенте, но не на партийном форуме, когда требуется выработать общую политическую платформу. Июльский Пленум был особенно важен – на нем обсуждался проект новой программы партии, документ, который должен был определить ее стратегию и политическое лицо на ближайшие годы.

Тот пленум можно было назвать чрезвычайным. На его созыве настаивали некоторые крупные парторганизации, которые намеревались откровенно изложить свои претензии ЦК и лично Горбачеву.

Накануне открытия заседания стало известно, что тридцать секретарей крупных территориальных парторганизаций выступили с открытым письмом, в котором потребовали отставки Генерального секретаря. Вместе с тем многие были готовы поверить, что правдивая информация с мест – о тяжелейшем экономическом положении в регионах – не поступает к первому лицу. Поэтому ее хотели довести до него лично. От Генерального секретаря и Президента намеревались потребовать (и в конце концов потребовали) «решительных действий по наведению порядка в стране», «спасения государства от экономического и политического хаоса».

Конечно, большинство из тех, кого демократическая пресса после того пленума назвала «реакционерами», строго говоря, таковыми не являлись. Скорее, это были здоровые консерваторы. Все тогда были за реформы. Вопрос заключался в том, какой будет их цена. Как же, в самом деле, зрелые люди с богатым жизненным опытом могли смириться с ухудшением дел в экономике, безоглядно, без малейших попыток анализа принять абсолютно непривычные методы реформ? Такое молчаливое соглашательство больше подошло бы случайным людям в политике.

Вопрос об отставке Генсека, как и весной, витал в атмосфере пленума. Ему в открытую предлагали оставить партию и сосредоточиться на делах государства. Сам он был категорически против. В наэлектризованной политической обстановке, которая сложилась тогда в стране, полное разделение постов Президента и Генсека неминуемо было бы использовано как предлог для нового нагнетания напряженности. Достижение гражданского согласия стало бы еще более проблематичным.

В этой ситуации я решил с трибуны высказать одну, как мне казалось, вполне созревшую идею, которую вынашивал еще до пленума. Предложил подумать о том, чтобы нынешний Генеральный секретарь, который к тому времени уже был Президентом СССР, в будущем мог бы занять пост председателя партии.

При этом исходил из того, что такая перемена освободила бы его от оперативной работы в руководстве партии, одновременно предоставляя свободу действий заместителю Генерального секретаря и другим секретарям ЦК. Горбачев же сосредоточился бы на президентских обязанностях, оставаясь в то же время лидером правящей партии. Поскольку к тому периоду КПСС фактически была главным проводником идеи правового государства в СССР, мне казалось логичным, чтобы функции Президента и Генерального секретаря были бы в приемлемой форме разделены. Повседневное же руководство работой ЦК следовало сосредоточить в руках его секретариата.

В первом же перерыве Горбачев подошел ко мне и в свойственной ему приветливой, но эмоциональной манере спросил:

– Саша, я не понял, на что ты намекал?

Было ясно, что моя идея не понравилась.

Выступая на том пленуме, я сказал о необходимости выдвижения на выборные должности в партии, в частности секретарей ЦК КПСС, молодых, современно мыслящих активистов. Ранее я обсуждал эту проблему с членами Политбюро – Семеновой, Лучинским и другими. Они разделяли мою точку зрения. Поддержал ее и Ивашко. Поэтому я предложил пополнить состав секретариата ЦК четырьмя-пятью новыми членами, хорошо зарекомендовавшими себя на работе в новом составе ЦК. Сказал о том, что «новобранцы» должны обладать сильной политической волей, высокой эрудицией, качествами ярких трибунов и полемистов. Руководители обкомов требовали, чтобы секретари ЦК бывали в горячих точках, в регионах, где росло социальное и межнациональное напряжение. Нам не всегда хватало на это времени, хотя мы много ездили по стране, выступали в самых разных аудиториях.

На июльском Пленуме секретарями ЦК были дополнительно избраны секретарь парткома МГУ Иван Мельников, доктор исторических наук из Ленинграда Владимир Калашников. Вместе с другими секретарями ЦК я высказался за избрание в секретариат Геннадия Селезнева. Будущий председатель Государственной думы был тогда главным редактором «Учительской газеты». Против кандидатуры Селезнева возразил, как мне стало известно, главный редактор «Правды» Иван Фролов. Он высказал свои сомнения и Горбачеву, и секретарям ЦК. В результате Селезнев не стал секретарем, хотя имел для этого все данные.

Речь шла и о кандидатуре Анатолия Кравченко – тогда он был генеральным директором Телеграфного агентства Советского Союза. ТАСС входил в четверку ведущих информационных агентств мира, поэтому Кравченко был бы очень полезным приобретением для секретариата ЦК. Но Горбачев, очевидно, берег его для другого дела. Позже он назначил Анатолия Петровича председателем Гостелерадио СССР. Электронные СМИ приобретали огромную роль в формировании общественного мнения. После назначения Кравченко стал напрямую выходить на Горбачева, регулярно получая от него задания. Но при этом никогда не избегал деловых контактов с другими руководителями государства и партии. Иногда Генсек, давая поручение Кравченко, одновременно звонил мне и просил сделать то же самое. Непростые условия деятельности партии, напряженная атмосфера, сложившаяся в обществе, требовали более высокого уровня доверия друг к другу.

После XXVIII съезда партии в июле 1990 года секретари ЦК и члены Политбюро, работавшие на постоянной основе в здании ЦК на Старой площади, были новой командой, члены которой были еще мало знакомы между собой. Надо было помочь людям лучше узнать друг друга, создать атмосферу взаимопомощи, сплоченности в работе.

К тому времени прежние порядки, существовавшие в Политбюро со времен Н.С. Хрущева, заметно изменились. Раньше руководители партии в поездках по стране и за рубеж летали спецрейсами, теперь – обычными авиарейсами. Представительские ЗИЛы (в народе их именовали «членовозами») были заменены на отечественные автомобили «Волга». Из больших государственных дач, разбросанных вдоль Рублево-Успенского шоссе, руководители партии переселились в подмосковный дачный поселок Усово, где один коттедж полагался на две семьи. Оплата всех расходов, не связанных с работой, производилась из личных средств.

Все это отвечало веяниям времени. В Верховном Совете СССР даже была создана специальная парламентская комиссия по борьбе со злоупотреблениями служебным положением. Возглавляла эту комиссию Элла Александровна Панфилова, очень популярный, широко известный во всей стране депутат. Это были первые годы ее политической карьеры. Очень содержательные, эмоциональные выступления Эллы Александровны приковывали внимание миллионов людей. И это было важным упреждающим фактором для отдельных чиновников и одновременно сигналом для всех государственных структур, требовало нетерпимого отношения к злоупотреблению должностным положением, к чиновничьему чванству.

Но вот что показалось мне странным уже в первые дни работы на новом месте в руководстве партии: обедать каждый член Политбюро и секретарь ЦК по инерции продолжал в своем рабочем кабинете. Не было общей столовой, где можно было бы собраться всем вместе, пообщаться, обменяться мнениями в неформальной атмосфере.

Посоветовавшись с коллегами, я пригласил управляющего делами ЦК Николая Ефимовича Кручину и попросил его организовать общую столовую для руководителей партии. Своеобразную «офицерскую каюту». И вскоре она появилась. Аналогичные столовые я видел в своих зарубежных поездках в прежние годы: в Будапеште, где в партийной гостинице в обеденное время можно было пообщаться с лидером Венгрии Яношом Кадаром. Бывая в командировках, туда заходили руководители компартий других стран, например Александр Дубчек, лидер чехословацких коммунистов. Помню, что в Ташкенте в столовой ЦК можно было встретить не только руководителей Компартии Узбекистана, но и таких известных в стране людей, как руководитель «Средмаша» Ефим Павлович Славский, министр цветной металлургии Петр Фадеевич Ломако и других.

Столовая ЦК на Старой площади тоже вскоре превратилась в место неформального общения. Туда приходили президент Академии наук Георгий Марчук, его заместитель академик Владимир Кудрявцев, первый секретарь Ленинградского обкома партии Борис Гидаспов, видные деятели культуры Таир Салахов, Михаил Ульянов и другие.