Нью-Дели отменяется. Где родился, там и пригодился

Первым секретарем Северо-Осетинского обкома КПСС я был избран за месяц до очередной отчетно-выборной областной партийной конференции – в ноябре 1988 года. Поясню для молодого читателя, что в СССР, где КПСС была единственной и, соответственно, правящей партией, должность первого секретаря аккумулировала всю полноту власти в регионе, включавшую и политику, и экономику, и расстановку кадров. Первый секретарь обкома партии был не просто лидером партийной организации, а первым должностным лицом в системе государственной власти в республике.

В повестке дня пленума обкома стоял лишь один вопрос – об освобождении В.Е. Одинцова от должности первого секретаря и об избрании на эту должность А.С. Дзасохова. Но это было отклонением от правил – обычно смена руководителя происходила в ходе отчетно-выборной конференции. Я спросил первого заместителя заведующего отделом партийного строительства и кадровой работы ЦК КПСС Е.З. Разумова, приехавшего во Владикавказ представлять меня членам обкома, чем вызвано отступление от сложившейся практики. Евгений Зотович пояснил, сославшись на обсуждение вопроса в руководстве ЦК, что с отчетным докладом на предстоящей через месяц партконференции должен выступить уже новый первый секретарь. Ему (то есть мне) надо будет сформулировать программные задачи на предстоящий период, принять участие в формировании руководящих органов областного комитета партии.

Пленум по понятным причинам вызывал большой интерес у всех жителей республики. Люди были в курсе предстоящих изменений. Мое появление расценивали как признак возвращения доверия руководства страны к политикам – выходцам из самой республики. Так считала едва ли не вся интеллигенция, значительная часть партийных и хозяйственных работников, многие из которых были задвинуты на задворки политической и общественной жизни, а иногда даже подвергались необоснованным уголовным преследованиям.

Были и сторонники уходящего руководства. Они опасались, что уход Владимира Евгеньевича приведет к серьезной перегруппировке кадров, к смене приоритетов в развитии республики.

Но и те и другие понимали: вопрос уже решен в Москве.

Поэтому пленум прошел без неожиданностей. Меня единогласно избрали руководителем партийной организации Северной Осетии.

После того как были оглашены результаты тайного голосования и прозвучали полагающиеся в таких случаях аплодисменты, слово взял Разумов. Выходец из Кузбасса, опытный партийный работник, он выступил перед внимательно слушавшим залом очень по-деловому. И первым делом высказался по главному вопросу.

«Избрание первого секретаря обкома партии – большое событие в жизни партийной организации, – сказал он. – Разумеется, ее деятельность зависит от того, как ее направляет, как руководит ею коллектив, и потому роль каждого члена комитета, каждого члена бюро заметна и влияет на результаты работы. Но все же особая ответственность за проведение в жизнь политики партии, за руководство областной партийной организацией возлагается на первого секретаря».

Последовавшее затем развитие этого тезиса, признаюсь, вызвало у меня некоторое недоумение. Ведь в зале находился и уже бывший партийный глава Северной Осетии – Одинцов. Не думаю, что ему пришлось по душе такое заявление.

«Вы знаете, любая замена работника, – продолжил свою речь Разумов, – любая перестановка кадров оправдана в том случае, если за этой перестановкой следует улучшение дела».

Мне предстояло выступить сразу после Разумова. Но я никак не мог сосредоточиться на том, что должен был сказать. Вспоминались события шестилетней давности, когда тоже происходила смена партийного руководства в республике. И хотя я тогда работал в Москве, в другой сфере и, естественно, не присутствовал на пленуме 1982 года, когда вместо прежнего первого секретаря Б.Е. Кабалоева был избран Одинцов, живо представлял себе, каково в такой ситуации было состояние уходящего в отставку руководителя. Билар Емазаевич Кабалоев, почти 20 лет находившийся во главе республики, много хорошего сделавший для народа, был снят со своего поста с негативными политическими оценками, а затем, как часто бывало в то время, был назначен «далеко от Москвы» генеральным консулом в г. Эрдэнэт (Монголия).

Я считал своим долгом быть рядом с Биларом Емазаевичем, много сделавшим для Осетии, поэтому старался не только сохранить, но и укрепить наши близкие товарищеские отношения. Мне было крайне неприятно, что многие от него тогда отвернулись. В трудное для него время мы десятки раз встречались в Москве – или у меня дома на Университетском проспекте, или в гостях у замечательного кабардинского поэта Алима Кешокова, с которым и Кабалоев, и я дружили. Билар Емазаевич в доверительной беседе, за чашкой чая или за бокалом вина, подробно рассказывал о том, что произошло в октябре 1981 года в Осетии. Он глубоко переживал случившееся, и мы с Кешоковым всячески пытались его поддержать.

До этих встреч у меня, конечно, была скупая информация о том, что тогда стряслось на моей родине. С большой тревогой и озабоченностью я узнавал подробности от родственников, от своих студенческих друзей.

Тысячи жителей республики выступили тогда с открытым протестом против непрекращающихся убийств жителей Северной Осетии в Пригородном районе. Протесты вылились в массовые выступления в г. Орджоникидзе (ныне Владикавказ) 24–26 октября 1981 года. Среди демонстрантов были погибшие, многие среди гражданских лиц и брошенных на их усмирение военнослужащих получили ранения, большое количество протестующих было арестовано. В результате против руководителей республики выдвинули неоправданно жесткие обвинения. В совершенно секретном постановлении ЦК КПСС от 12 января 1982 года «О крупных недостатках в работе Северо-Осетинского обкома КПСС по идейно-политическому, интернациональному воспитанию трудящихся» содержались формулировки и о якобы националистических тенденциях в среде республиканской интеллигенции.

В этих выводах отразились впечатления, полученные специальной комиссией, присланной из Москвы. Ее возглавляли член Политбюро, председатель Совета Министров РСФСР М.С. Соломенцев и первый заместитель министра внутренних дел СССР, брежневский зять Юрий Чурбанов. Они прибыли в г. Орджоникидзе в самом начале протестных выступлений. На спешно созванном 28 октября 1981 года собрании партийного актива Северной Осетии выступил М.С. Соломенцев. Его пространная речь изобиловала словами «беснующаяся толпа», «хулиганствующие элементы», «распоясавшиеся молодчики». Неудивительно, что подобный подход вместо глубокого анализа подлинных причин произошедшего мог привести только к поверхностным выводам. «Партия не позволит никому глумиться над народом, обществом», – подвел итог Соломенцев.

Но на самом деле итог был таким, что не были вскрыты истинные причины происшедшего и были даны неверные оценки событиям. Быть может, это в немалой степени способствовало тому, что произошло осенью 1992 года в Пригородном районе Северной Осетии.

Любопытно, что в президиуме собрания вместе с Соломенцевым и Чурбановым сидел тогда и Разумов – третий среди них по должностной иерархии. В то время он еще не знал, что, «посовещавшись», в ЦК КПСС выдвинут на замену «несправившемуся» Кабалоеву Одинцов (и не предполагал, что еще через семь лет ему вновь придется посетить Северную Осетию, на этот раз уже для замены Одинцова и представления нового руководителя).

Таким образом, в январе 1982 года В.Е. Одинцов по решению ЦК КПСС был направлен в Осетию в очень сложное для республики время. Он приехал с полномочиями «навести порядок» после событий прошедшей осени. И эта директива «наведения порядка», к сожалению, довлела над всеми его действиями.

Владимир Евгеньевич не был новичком в кавказской политике. До ЦК он несколько лет работал вторым секретарем Дагестанского обкома партии. Возглавлял обком талантливый партийный и государственный руководитель Магомедсалам Умаханов, кавалер шести боевых орденов. Они очень слаженно работали. Умаханов был крупной политической фигурой – как и его предшественник Абдурахман Даниялов.

Мое первое знакомство с Одинцовым состоялось, когда в качестве руководителя советского Комитета солидарности со странами Азии и Африки я приехал в Махачкалу для выступления перед общественностью республики по внешнеполитическим вопросам. Так было принято. Держать общественность в курсе дела. Мой приезд (конечно, не случайно) совпал с 60-летием великого Расула Гамзатова, близкого мне человека, давнего и верного друга. Стоял сентябрьский бархатный сезон, что поднимало настроение.

Юбилей Расула прошел великолепно, официальные мероприятия исчерпаны, лекции прочитаны. Умаханов пригласил меня к себе на дачу, на берег Каспийского моря. Там я и познакомился с Одинцовым. Мы полдня провели втроем, говорили о текущих делах, но не только. Умаханов больше говорил о вопросах культуры, образования, истории, Одинцов же подключался к разговору об экономическом положении республики, сельском хозяйстве. Тогда я не мог предположить, как и при каких обстоятельствах мы с ним потом встретимся.

И вот Одинцов приехал в Северную Осетию «наводить порядок». Уверен, что он, скорее всего, пытался сдерживать машину репрессий и начавшуюся после октября 1981 года кампанию закручивания гаек. Но сдерживал не в меру своих возможностей. Иначе как могли тогдашние прокурор республики Путимцев и министр внутренних дел Комиссаров считать, что наступил день, когда «осетинских националистов», а их (спасибо Соломенцеву и Чурбанову!) они выявили много, надо посадить за решетку. Повод для этого, по их мнению, всегда найдется.

И действительно, поводы «находили». Дошло до того, что бывший секретарь обкома партии, опытный и авторитетный в республике Александр Чельдиев, которого перевели на пост республиканского министра промышленности, был вынужден в 1984 году приехать в Москву искать правду у здравомыслящей части аппарата ЦК КПСС. Он приходил и ко мне на Кропоткинскую, где располагался Комитет солидарности со странами Азии и Африки, рассказывал о нарастающем недовольстве среди общественности и сложной обстановке в республике, просил содействия. Я тут же связался с Отделом административных органов ЦК КПСС. Чельдиева там приняли, внимательно выслушали и направили во Владикавказ сначала комиссию МВД СССР, а потом и Генеральной прокуратуры.

Из этого следует, что слова А.Х. Чельдиева, как и обращения в Москву других представителей общественности Северной Осетии, были услышаны. Объективное разбирательство выявило вопиющее беззаконие со стороны местных правоохранительных органов. Вместо кропотливой работы некоторые их руководители пошли по легкому пути громких арестов. Такой метод «наведения порядка» ничего кроме дезорганизации в управлении республикой и ее хозяйством принести не мог. Многие столкнулись с необоснованными, бездоказательными обвинениями. Но пока устанавливалась истина (впоследствии были сняты надуманные обвинения почти с двадцати должностных лиц республики), тот же Чельдиев просидел три месяца в следственном изоляторе КГБ по Северной Осетии.

В этой возне за показное «наведение порядка» большую ретивость проявляли и отдельные местные ответственные партийные работники, имена и фамилии которых нет смысла называть. Здесь сделаю важное замечание. За долгие годы отсутствия в руководящих органах партии демократической атмосферы, особенно в 1970—1980-х годах, возникла оторванность высоких партначальников от конкретных практических дел. Во времена Брежнева аппарат ЦК на деле подменял избранные руководящие органы КПСС и превышал свои полномочия, часто бесчинствовал на местах. Северо-Осетинскую и Кабардино-Балкарскую организации курировал инструктор орготдела ЦК Юрий Бессарабов. Его приезды на место производили впечатление, что он едет ругать, снимать, а его слова, критические замечания воспринимались как директивы ЦК. Но ведь так не должно быть. Плохо, что высокопоставленные работники на местах попадали в эту ловушку и слепо выполняли команды. Внезапно они превратились в борцов за «справедливость», используя указания аппаратчиков как инструмент укрепления собственных служебных позиций и карьерного роста. Нашлись и те, кто, угождая новому начальству и испытывая, вероятно, чувство мелочной мстительности, отобрал у Кабалоева его владикавказскую квартиру на улице Фрунзе. Туда поселили нового руководителя. Я уверен, что Одинцов не сам принял это постыдное решение, но факта с квартирой было достаточно, чтобы авторитет в глазах многих людей, уважительно относившихся к прежнему руководителю, оказался под сомнением. Когда я был избран первым секретарем обкома, то среди первых моих шагов стало возвращение семье Кабалоева квартиры в столице Северной Осетии.

Приходилось слышать от партийных работников районного звена, работавших с Одинцовым, хорошие отзывы. Отмечали, что Владимир Евгеньевич защищал интересы республики по хозяйственным вопросам. Это касалось своевременного получения новой техники для агропромышленного комплекса, дорожного строительства на селе. Но все эти дела перечеркивались явно неадекватным ситуации политическим курсом в выстраивании межнациональных отношений. Был создан искусственно режим преференций для представителей одной части населения. Преференции выражались, в частности, в широком административном применении квот при замещении ответственных должностей в партийном аппарате, в государственных и хозяйственных организациях. Основательная работа по выстраиванию гармоничных межнациональных отношений, преодолению прошлых обид и противоречий не проводилась, подменялась административным ресурсом. На ропот в рядах интеллигенции и молчаливое неприятие происходящего простыми людьми не обращали должного внимания. За легковесными обвинениями в «национализме» скрывались вполне реальные вещи – общественное недовольство состоянием правопорядка, слабой, неэффективной работой по пресечению насильственных преступлений.

Но вернемся в 1988 год, к пленуму Северо-Осетинского областного комитета. Е.З. Разумов не ограничился только кадровым вопросом, говорил о перестройке, о назревших реформах, о положении дел в республике. О том, что в Северной Осетии принято много хороших экономических программ, но они не выполняются. И о том, что капиталовложения в непроизводственную сферу значительно ниже общероссийских показателей. Словом, он дал понять, как много предстоит еще сделать.

Завершающий свою работу посол, согласно межгосударственному дипломатическому обычаю, должен, перед тем как покинуть страну, встретиться с ее руководством. Кроме того, я должен был передать дела, поблагодарить работников посольства (замечу, что оно было самым большим на Ближнем Востоке), сказать слова благодарности восьмитысячному коллективу военных и гражданских специалистов.

После пленума я поспешил в Дамаск. Сдать там дела и быстрее вернуться назад: нужно было глубже вникнуть в накопившиеся в республике проблемы и отразить самое главное в отчетном докладе. Готовиться надо было тщательно.

О моем избрании сразу же сообщил главный информационный орган страны – ТАСС. Поэтому в Сирии и арабских странах о нем узнали еще до моего возвращения. В Дамаске у меня состоялась встреча с президентом страны Хафезом Асадом. Беседа была продолжительная, менее всего похожая на протокольную. По ее окончании я был награжден высшей наградой Сирии. Вручая орден, Асад сказал, что если бы узнал о том, что меня собираются направить на новую работу, не из сообщения информагентства, а раньше, то немедленно связался бы с Горбачевым и попросил его не делать этого. Это был не комплимент, и я уверен на сто процентов, что просьба президента дружественной нам страны была бы исполнена. Со своей стороны я сказал Хафезу Асаду, что согласился перейти на другую работу только потому, что Осетия – моя родина.

Когда я вернулся в Осетию, то сразу же начал готовиться к партийной конференции. День за днем до позднего вечера работал над текстом доклада. Особенно сложно было найти сочетание между отчетной частью и постановкой изменившихся задач на будущее. Многие факты политической и экономической жизни республики ранее не были мне известны. Я узнал, что за последнее время многократно увеличилось число обращений граждан с острыми суждениями о положении дел в трудовых коллективах и учебных заведениях.

Помню, чувствовал себя очень неуютно вдали от центра города в новом монументальном здании, где с недавних пор размещался Северо-Осетинский обком партии. Я, естественно, поинтересовался количеством сотрудников аппарата и технического персонала, других служб, находившихся здесь. Выяснилось, что во всем многоэтажном здании с огромными помещениями, включавшими в себя и зал торжественных мероприятий, и огромное количество просторных кабинетов, по размерам больше похожих на школьные классы, работало всего сорок два человека.

Кроме очевидных излишеств, насторожил выбор места, в котором было возведено новое здание обкома. Когда стал расспрашивать, как получилось, что руководящие органы республики располагаются в здании на окраине города, мне ответили в том духе, что в стране случаются кризисные ситуации, требующие гарантированной защиты центров управления. Тут я понял, в чем дело. Решение о строительстве нового здания обкома было принято под влиянием событий 1981 года. В результате центр политической власти оказался едва ли не на опушке леса, вдали от людских глаз, что якобы должно было обезопасить партработников в случае повторения эксцессов. Управляющий делами обкома Николай Притыко пояснил, что продумывалась и такая возможность: если вновь возникнет нештатная ситуация, то на находящемся неподалеку стадионе можно будет разместить вооруженные подразделения для пресечения массовых выступлений.

С первых же дней я почувствовал оторванность местного партийного аппарата от жизни республики. Все правительство осталось в старом здании. То есть мы сами по себе, на отшибе, а республика, город с его рабочим классом, творческими союзами, с трамваями и пассажирами, в конце концов, – все это далеко, как бы в другом измерении. Ни с кем не советуясь, я принял решение, что областному комитету партии надо возвращаться на историческое место, туда, где он находился почти пятьдесят лет. Это должно было придать политическому руководству уверенность, сохранить историческую преемственность. Кроме того, устранялся серьезный общественный раздражитель. И через очень короткое время я перебрался в кабинет, в котором работали все мои предшественники.

Но обустройство было только половиной дела. Надо было найти подходящего хозяина для освободившегося здания. Решение не заставило себя ждать: такими хозяевами должны стать талантливые, одаренные дети! Я уведомил управляющего делами ЦК КПСС Н.Е. Кручину, что обком возвращается на прежнее место, а в новом здании будет создан центр художественного, эстетического воспитания детей. Нестандартный шаг получил всеобщую поддержку в народе, особенно среди ветеранов партии, Великой Отечественной войны, представителей старшего поколения. Были тысячи благодарственных писем, звонков от родителей, от жителей республики.

Я и теперь считаю, что все было сделано правильно, хотя у некоторых работников обкома партии были и другие мнения. А я на это скажу: за годы после открытия Лицея искусств (так в итоге стало называться размещенное здесь учебное заведение, созданное на базе ютившейся в тесных помещениях Школы искусств) были подготовлены тысячи будущих художников, музыкантов, мастеров хореографического искусства. Многие творческие коллективы лицея стали лауреатами всероссийских и международных конкурсов, в том числе уникальный ансамбль старинных осетинских инструментов «Дала-фандыр». А ведь могло быть и по-другому. В Чечне в новом здании областного комитета партии оказался Дудаев. В Тбилиси в здании ЦК – Гамсахурдиа. А у нас – одаренные дети!

Возвращение органов управления республикой и партийной организацией в центр города стало своего рода сигналом: новое руководство республики не допустит оторванности управления от общества и его реальных проблем. Но только в популярной песне поется, что завязанный узелок легко развязать. В жизни далеко не так. Были проблемы, которые накапливались годами и требовали долговременных, настойчивых действий по их разрешению. Или такие, которые невозможно было решить без вмешательства и поддержки центральных властей.

В короткие сроки бюро обкома партии повысило уровень согласия в обществе, вернуло людей к активному участию в хозяйственных и других делах республики.

Как и любому новому руководителю, мне хотелось найти какие-то дополнительные возможности для экономического и социального развития родного края. Буквально на поверхности лежал вопрос о раскрытии на принципиально новом уровне лечебно-курортного потенциала Северной Осетии. Да и пример соседей в Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии и курортах Кавказских Минеральных Вод стимулировал наше желание более основательно заняться этим направлением. Наши друзья в Кабардино-Балкарии заслуженно обеспечили своей республике репутацию всесоюзной здравницы. Этому помогала и политическая традиция избрания от Кабардино-Балкарии в состав Верховного Совета СССР несколько созывов подряд руководителя Четвертого главного управления Минздрава СССР Евгения Чазова.

У Осетии сложился другой образ. Республика, видимо в силу развитой цветной металлургии и почти двух десятков заводов военно-промышленного назначения во Владикавказе, считалась ориентированной на индустриальное развитие.

Все это было так. В Осетии сформировались несколько поколений технической интеллигенции и высокопрофессиональных рабочих. Но важно было раскрыть потенциал Осетии гораздо шире. Наши природные и курортные возможности превосходны. Поэтому я сделал ставку на развитие рекреационного направления. Одной из производственных перспектив наметил введение в потребительский оборот запасов минеральных вод Осетии. На имя Генерального секретаря ЦК КПСС в марте 1989 года была направлена подробная аналитическая записка «О перспективах использования лечебных минеральных вод». В ней подчеркивалось, что на территории республики находится более 300 источников минеральных вод, группирующихся в 41 месторождение с оценочными запасами 14 тысяч кубометров воды в год, что позволяет охватить курортно-санаторным лечением более 100 тысяч человек.

Беседа с Горбачевым и представленный на рассмотрение документ возымели действие. Вскоре в республику приехал председатель Всесоюзного Центрального Совета Профессиональных Союзов (ВЦСПС) С.А. Шалаев. К рассмотрению вопроса были подключены известные в то время в стране научно-исследовательские институты, ученые и специалисты республики – Эльбрус Кучиев, Чермен Касаев, Виктор Цогоев, Борис Бероев, Урузмаг Дзгоев и другие. В результате была создана солидная программа, оформленная как постановление Совета Министров СССР и ВЦСПС. Программа не ограничивалась только минеральной водой. Она охватывала широкий круг вопросов, связанных с использованием минеральных источников, развитием инфраструктуры курортов.

Началась и практическая работа. Однако мы успели сделать только первые шаги. Общественные и политические потрясения в Советском Союзе, вступившие в острую фазу, не дали возможности завершить задуманное. Позже в условиях постсоветской России руководство республики вернулось к этим вопросам. Но возможности были уже не те, что раньше. Были восстановлены санатории «Осетия» и «Тамиск», здравницы в Фиагдонском ущелье. Отчасти возродился широко известный в Советском Союзе туристическо-альпинистский комплекс Цей. Но это было лишь началом большой и важной работы, которую сегодня только предстоит развернуть. Подготовленные в 1989 году, добротные планы и проекты развития рекреационной отрасли в Северной Осетии по-прежнему сохраняют актуальность. Уверен, что открывающиеся сегодня новые возможности не будут ограничены только горнолыжным кластером в Мамисоне. Успех Мамисона (а для него нужно еще очень много поработать) даст импульс к новой жизни горнолыжному Цею, бальнеологии Фиагдона и Кармадона, альпинизму в Дигории, станет важным фактором преобразования транспортной и социокультурной инфраструктуры горной Осетии.

Первым секретарем Северо-Осетинского обкома КПСС мне довелось проработать недолго. Уже в 1989 году, когда в стране прошли первые всенародные выборы на альтернативной основе, я был избран народным депутатом СССР, а затем в составе вновь образованного Верховного Совета СССР – членом Президиума Верховного Совета СССР, председателем Комитета по международным делам. Все это требовало полностью сосредоточиться на работе в Москве.

Перед тем как вновь перебраться из Владикавказа в Москву, я порекомендовал товарищам по партийной организации республики избрать первым секретарем обкома А. Галазова – в ту пору ректора Северо-Осетинского государственного университета. Надо признать, что его кандидатура вызвала противоречивые оценки, немало было и тех, кто не скрывал своего неприятия этой фигуры. Сложная атмосфера усугублялась еще и тем, что университет, где Галазов был ректором, не прошел аттестацию, в коллективе царила растерянность, в республиканские органы власти поступали жалобы на руководство университета.

В Осетию по нашему приглашению приехал Геннадий Алексеевич Ягодин, председатель Государственного комитета по народному образованию (то есть министр). Мы посетили университет и договорились об аттестации университета на новый срок. Я использовал все возможности, чтобы помочь нашему университету.

Я настаивал на избрании Галазова первым секретарем Северо-Осетинского обкома партии. Были и другие кандидаты, имевшие солидный опыт партийной и управленческой работы. Например, Юрий Бирагов, первый секретарь Орджоникидзевского обкома партии, и Сергей Хетагуров, председатель правительства республики. Моя настойчивость – результат психологического настроя после перегибов, допущенных в республике в годы после событий в октябре 1981 года. Е.З. Разумов, который был ключевой фигурой в ЦК по кадровым вопросам, уговаривал меня не настаивать на кандидатуре А. Галазова. Но в то время я мог позволить себе не соглашаться с представителем ЦК, потому что пришел на партийную работу с должности посла и уходил на новую должность – тоже совсем не рядовую.

Скажу откровенно, что позже отношения с моим выдвиженцем стали формальными. Об этом я сожалею.