«Еврокоммунизм» и «демократический социализм»

Политические и социальные факторы, оказывавшие влияние на Западную Европу, отличались от действовавших приблизительно в то же время в нашей стране. И все-таки некоторые аналогии существовали.

В условиях относительной стабилизации мировой экономики социалистические, коммунистические и рабочие партии Западной Европы добились в 1970—1980-х годах внушительных успехов. В 1969 году федеральным канцлером ФРГ стал председатель Социал-демократической партии Германии (Западного Берлина) Вилли Брандт. Он был первым социал-демократом, пришедшим к власти в западноевропейской стране после Второй мировой войны. В 1981 году президентом Французской Республики был избран руководитель Французской социалистической партии Франсуа Миттеран. Он пробыл на высшем государственном посту четырнадцать лет. В Италии, с ее очень динамичной политической жизнью, левые в разные периоды входили и до сих пор входят и в коалиции парламентского большинства, и в правительство. На парламентских выборах 1979 года итальянские коммунисты, фактические предшественники Демократической партии левых сил Италии, набрали фантастическое число голосов избирателей – почти треть, 30,4 процента. В Испании их коллегам тоже сопутствовал успех. Первым председателем-социалистом испанского правительства в декабре 1982 года стал Фелипе Гонсалес. С 1974 года он был первым секретарем Испанской социалистической рабочей партии, когда она еще находилась на нелегальном положении из-за репрессий режима Франко. Традиционным было влияние левых в странах Северной Европы, где они почти всегда чувствовали себя хозяевами положения. А чего стоят впечатляющие победы партий левосоциалистической ориентации в ведущих странах Европейского союза в конце 1990-х годов! Кто бы мог предсказать такое развитие событий всего за десять лет до этого?

Словом, внушительные достижения левых сил в Европе нельзя было игнорировать. Поэтому вполне естественно в ходе работы над проектом программы перед нами возник вопрос: что мы, в СССР, можем почерпнуть для себя позитивного из опыта европейских левых, накопленного за десятилетия политической деятельности в условиях политической демократии? И каков мир западноевропейской политики вообще?

Большинство представителей западноевропейских социал-демократических и коммунистических партий приблизительно к середине 70-х годов XX века научилось весьма гибко и эффективно реагировать на происходящие в их странах в условиях научно-технической революции перемены – политические, социальные, духовные, технологические, интеллектуальные. Политики левого спектра в целом объективно оценивали сложную обстановку в СССР и странах социалистического содружества в послевоенные годы.

Выросшие, образно говоря, из одного социал-демократического корня, левые Западной и Восточной Европы заметно отличались друг от друга тем, что первые, как правило, быстрее и динамичнее отвечали на происходившие вокруг них бурные изменения. Это было связано как с более ощутимым, нежели на Востоке, давлением избирателей, так и с традицией более оперативного и эмоционального реагирования на политические события в своих странах. Любопытно, что бюрократический централизм (аналог командно-административной системы), не способный сделать рациональные выводы из научно-технической революции, Французская коммунистическая партия (ФКП) начала критиковать еще в конце 1960-х годов, то есть за десятилетия до того, как подобная критика развернулась в СССР.

На мой взгляд, именно эта идущая от реальной жизни политическая тенденция, включающая динамичное видение и трезвую оценку научно-технического прогресса и социальных изменений, перспектив эволюции демократии с точки зрения социалистических ценностей, и составила базис «еврокоммунизма». Интересно, что еще за несколько лет до того, как этот термин получил широкое хождение, левые силы – коммунисты и социалисты Французской Республики – подписали текст совместной правительственной программы, которая, по их замыслу, должна была открыть стране путь к демократическому социализму. Это произошло летом 1972 года, когда ни социалисты, ни коммунисты в силу ограниченности их политических возможностей не были способны самостоятельно реализовывать программы подобного масштаба. Иными словами, теория и пропаганда движения левых сил проявили тенденцию к опережению практики. И это помогало завоевывать симпатии избирателей.

По оценке члена руководства Итальянской компартии, главного редактора газеты «Унита» Массимо Д’Алемы, генетически понятие «еврокоммунизм» складывалось в 70-х годах XX века по мере все большего неприятия компартиями Италии, Испании, Франции и других стран практики так называемого реального социализма. Еврокоммунистами называли себя члены компартий Японии, Австралии, Швеции. Все они видели, что реальный социализм советского образца, выполнив важные исторические задачи, ведет в новых условиях к застою, к произволу бюрократии, неоправданному, как они утверждали, насилию над правами личности. В конечном счете – к кризису общества в целом. Вместе с тем – это очень важно – еврокоммунисты никогда не отрицали весьма значимых достижений Советского Союза в годы социалистического строительства.

Действуя под неослабевающим прессом своих политических противников с их хорошо отлаженной пропагандистской машиной, еврокоммунисты буквально каждый день обозначали грани и барьеры, делающие уникальными их идейные ценности и культурные позиции в сравнении с тем, что предлагали партии, находящиеся у власти в государствах социалистического содружества. Такой гранью прежде всего стала для них тема нового гуманизма и политической демократии – ее универсальной значимости в социальном прогрессе, в эволюции общества и, разумеется, развитии социализма.

В контексте этих поисков еврокоммунисты поставили вопрос об этике новой политической культуры, которая идет не только на смену традиционному буржуазному этосу, но и авторитарным, тоталитарным методам господства и управления. Они полагали, что, базируясь на процессах разрядки и общеевропейского диалога по проблемам безопасности, необходимо начать или хотя бы обозначить переход к новой международной культуре взаимозависимости. Цель данного перехода – подняться на новую ступень сотрудничества между разными странами, государствами, общественными системами.

Прежде всего, теоретики еврокоммунизма поставили под сомнение известные пропагандистские спекуляции типа «одни проблемы порождены капитализмом, другие социализмом, и дело каждого – справляться с собственными». Такой подход они объявили непродуктивным и неконструктивным, ведущим к накоплению нерешенных задач. Они считали, что сложные социальные проблемы могут быть успешно решены лишь благодаря осознанию всеми политическими силами целостности человечества, их взаимно согласованным действиям и взаимной ответственности. Политическая этика такого рода предлагалась в качестве эталона поведения современных общественных сил, причем не только левого, но всего политического спектра.

Особенно громко еврокоммунизм заявил о себе в середине 1970-х годов. Это было по-своему переломное время. Именно тогда произошло крушение диктатур в Португалии и Греции. На грани распада балансировал франкистский режим в Испании. На Европейском континенте с участием США и Канады начался Хельсинкский процесс, означавший качественное расширение гуманитарных контактов между странами с разными социальными системами.

Реагируя на эти и другие политические события в Европе и мире, лидеры компартий Франции и Италии в ноябре 1975 года (чуть позже к ним присоединились компартии других стран) выступили с совместной декларацией, в которой был зафиксирован отказ от идеи «диктатуры пролетариата» и провозглашен сугубо мирный, демократический путь завоевания власти и строительства социализма. Для достижения этих задач все прогрессивные силы (имелись в виду прежде всего коммунистические, социалистические, католические и некоторые другие партии) призывались к объединению на основе признания политического плюрализма. При этом особо подчеркивалось, что для каждой страны реальная дорога к социализму может существенно отличаться от той, что указана ортодоксальной марксистско-ленинской доктриной. Была провозглашена необходимость союза с любыми «немонополистическими силами» для преодоления идеологической и политической гегемонии буржуазии. Некоторое время спустя, на XXII съезде ФКП в феврале 1976 года, лидер французских коммунистов Жорж Марше заявил: «Международное коммунистическое движение не является ни церковью, ни централизованной организацией, подчиняющей всех и каждого обязательным правилам и единому закону». Он отметил, что модель социализма, которую можно было бы переносить из одной страны в другую и копировать там, вообще не существует и существовать не может. Это означало, что так называемый «советский путь» не признавался в Западной Европе как «единственно верный».

Еврокоммунисты выступили за продвижение к «демократическому социализму» с учетом ярко выраженной национальной специфики в каждой стране. С учетом разоблачения «культа личности» в СССР сторонники «еврокоммунизма» пришли к выводу, что путь к социалистическому обществу по образцу СССР – через насильственную революцию, установление «диктатуры пролетариата» с гегемонией одной – коммунистической – партии, с ущемлением прав непролетарского населения – не соответствует ни условиям, ни политическим традициям, ни менталитету их собственных стран.

Сторонники «еврокоммунизма» стремились вырваться из-под опеки международных авторитетов. «Политика ФКП определяется в Париже, а не в Москве. Стратегия французских коммунистов заключается в том, чтобы прийти к социализму по пути свободы и демократии, сохраняя единство левых сил на основе подписанной ранее совместной правительственной программы» – так ответил Ж. Марше на вопрос одного из парижских правых журналистов, которые не упускали возможность уколоть лидера коммунистов намеками на политическую зависимость от Кремля.

Франция была лишь одной из стран, где новое левое течение разбило свой лагерь. Приблизительно в то же время, когда Ж. Марше дискутировал с парижской прессой, лидер Испанской компартии Сантьяго Каррильо, уже в своей стране, раскрывал неотъемлемые атрибуты «демократического социализма». Среди таковых он называл, в частности, «демократию, систему многопартийности, парламент и представительные институты». Суверенитет народа, осуществляемый путем регулярных всеобщих выборов, независимые от государства и партий профсоюзы, свобода оппозиции также были объявлены атрибутами политического идеала еврокоммунистов. Равно как и права человека, религиозные свободы, свобода культурного, научного, художественного творчества, развитие соучастия народа в самых широких формах на всех уровнях и во всех сферах общественной жизни.

На уровне международных форумов понятие «еврокоммунизм» впервые было озвучено в июне 1976 года на Конференции коммунистических и рабочих партий Европы. Генеральный секретарь Итальянской компартии с энтузиазмом говорил о распространении нового левого течения. Приведенные данные, по его оценке, показывали, «…насколько широка и глубока надежда на то, что страны Западной Европы будут искать и находить решения нового типа с целью преобразования общества в социалистическом духе».

Избиратели западноевропейских стран отнеслись ко всем этим новациям весьма благожелательно. Выборы все чаще приносили левым партиям весомые результаты.

Однако в Москве к изыскам еврокоммунистов во второй половине 1970-х годов отнеслись сначала достаточно прохладно, а затем и вовсе с открытой неприязнью, что, безусловно, было стратегическим просчетом. Большинство членов высшего руководства КПСС в период пребывания на посту Генсека Брежнева не смогли осмыслить новое явление в европейском и мировом движении левых сил. Убежденность в бесспорных преимуществах реального социализма, подкрепленная потоком нефтедолларов в нашу страну, не позволяла реалистически оценить перспективы борьбы за мировой социальный прогресс на платформе плюралистической парламентской демократии. Поэтому в Москве сторонникам нового течения могли лишь предложить «одуматься», отказаться от сомнительного «демократического социализма» и вернуться к классической коммунистической ортодоксии. В начале февраля 1976 года «Правда» выразила открытую озабоченность тем, что ради мнимого единства левых течений выдвигаются сомнительные аргументы, которые могут означать лишь опасную «социал-демократизацию» коммунистических партий.

В последующем разногласия КПСС со сторонниками еврокоммунизма зашли так далеко, что во время официального визита Генерального секретаря ЦК КПСС Брежнева во Францию в июне 1977 года его встреча с руководителем ФКП Жоржем Марше даже не была запланирована. Это была сенсация. Сотрудники протокольной службы объясняли этот казус так: если в ходе официального визита в ту или иную страну встречаться с каждым лидером местной компартии, то не останется времени на государственные дела и переговоры, ради которых и осуществляется такой визит. Но это была всего лишь хорошая мина при плохой игре.

Между тем сторонники еврокоммунизма с каждым годом все более настойчиво и систематично критиковали реальный социализм, называя его устаревшей моделью общественного развития. В качестве аргументов приводили цифры, свидетельствовавшие о нарастающем экономическом отставании Советского Союза от промышленно развитых стран Запада. Советскому партийно-государственному руководству ставилась в вину неспособность в должной мере использовать колоссальный потенциал страны и достижения научно-технической революции для радикальной модернизации производства, серьезного повышения уровня жизни населения.

КПСС, будучи наиболее крупной и влиятельной в мире правящей партией, стремилась сохранять лидерство в международном коммунистическом и рабочем движении. Но при этом главная ставка делалась на интернационализм, на сплочение перед лицом общей угрозы, исходящей в условиях холодной войны от Запада, но никак не на внутренние факторы: демократизацию внутрипартийной жизни и общества, широкое сотрудничество с независимыми профсоюзами, со всеми демократическими силами и общественными институтами. В этих принципиальных разногласиях состояла одна из основных причин глубокого раскола левого движения на континенте. Резко ослабло влияние КПСС и советского руководства на мировое коммунистическое и социалистическое движение. Авторитет КПСС как лидера ставился под сомнение уже не только на Западе, но и в Восточной Европе и в других регионах мира.

Приход к власти Горбачева и провозглашение курса на перестройку несколько смягчило напряженность в отношениях между сторонниками еврокоммунизма и реального социализма. Советское партийно-государственное руководство, и в первую очередь сам Горбачев, вели оживленные дискуссии с представителями нового левого течения на Западе, пытаясь хотя бы частично инкорпорировать уникальный опыт социально-политической борьбы западноевропейских левых сил. Но потерянное время наверстать было невозможно.

Могу утверждать, что, если бы руководство КПСС нашло в себе силы и способности несколько раньше и более энергично вступить в конструктивный диалог с еврокоммунистами, западными социал-демократами, это могло бы стать началом совершенно новой эры в истории леводемократического движения на Западе. Да и новейшая история СССР, возможно, оказалась бы не саморазрушительной. Но для этого необходимо было не отвергать с порога то, что высказывали инакомыслящие, а критически воспринимать и творчески усваивать их созидательные идеи.

Тем не менее можно назвать как минимум три позитивных следствия из нашего, к сожалению, слишком поздно начатого диалога. Во-первых, учитывая опыт западноевропейских левых, КПСС получила возможность воспринять идеи политического плюрализма, что было важно для развития внутрипартийной демократии и создания межпартийных коалиций. Во-вторых, освоение успешного опыта парламентской борьбы на Западе могло пригодиться для налаживания более эффективного диалога с избирателями. Наконец, в-третьих, реальное освоение нового опыта, внедрение демократических принципов могли показать народу, что КПСС действительно становится на путь демократизации, учитывает духовные, информационные, технические и другие вызовы времени.

Кроме того, в-четвертых, мирное сосуществование на международной арене больше не замыкалось бы исключительно на переговорных процессах высшего уровня по разоружению, но и вбирало бы в себя гуманитарные, культурные, научные, общечеловеческие аспекты общественной жизни. Социализм как общественная система должен был в реальных делах подтвердить свою жизнеспособность. И здесь я вновь хотел бы отметить, что, к глубокому сожалению, наш диалог с «еврокоммунистами» не дал тех результатов, на которые мы поначалу надеялись. Он начался слишком поздно и был отягощен давними взаимными претензиями, которые так и не были до конца изжиты.

Правда, в начале 1990-х годов идеи еврокоммунизма серьезно повлияли на программу демократической платформы в КПСС, хотя у этой группы были и другие идейные источники. Наиболее видными представителями демплатформы, с которыми мне приходилось немало дискутировать тогда, были кандидат философских наук Владимир Лысенко, профессор МГУ Александр Бузгалин, ректор Высшей партийной школы Шостаковский. В какое-то время к их среде принадлежал и молодой Борис Немцов.

Адекватная оценка демплатформы заключалась бы, думаю, не в том, чтобы назначить представителей ее на высокие должности в ЦК. Скорее, реальное признание состояло бы во включении их конструктивных идей в соответствующие партийные документы, в широкой партийной дискуссии по предложениям демплатформы.

Главная трудность состояла в том, что интеллектуальное движение в данном направлении признавалось необходимым далеко не всеми членами партии и ее руководством. Значительная часть кадровых партийных работников оставалась на консервативных, можно сказать, инертных позициях. Они не были психологически готовы и не стремились перенимать полезный, прогрессивный опыт европейских левых.

Оглядываясь на тот период, М.С. Горбачев затруднился дать однозначный ответ на вопрос о том, можно ли было реформировать партию (см.: История – это принятие решений // Независимая газета. 2000. 12 апреля). В отличие от этой позиции, опираясь на свой опыт, я утверждаю, что такая возможность, безусловно, была, однако по трагическому стечению обстоятельств ее не удалось осуществить. КПСС имела реальный шанс стать мощной политической силой в обновленном демократическом государстве и оставалась бы при этом правящей или ведущей партией еще в течение многих лет.

И все-таки по ходу перестройки воз, как говорится, стронулся с места. Летом 1989 года, развернув июньский номер журнала «Коммунист», я обнаружил там некоторые весьма поучительные извлечения из проекта программы германской Социал-демократической партии. Близость ряда стратегических установок германских социал-демократов и обновлявшейся КПСС бросалась в глаза. Германские социал-демократы говорили о движении к «социально справедливому, достойному человека обществу». Призывали «сохранить все, что представляет ценность» и одновременно «отвратить все опасности, угрожающие жизни на земле». Социально-экономические положения проекта подкупали четкостью формулировок: «Мы хотим построить такое общество, в котором все мужчины и женщины будут иметь возможность заниматься гуманным трудом, в котором все формы труда будут пользоваться одинаковым уважением. Мы хотим солидарными усилиями всего общества добиться благосостояния для всех и справедливо его распределять. Мы хотим демократии во всем обществе, в том числе и в экономике, на предприятиях и на каждом рабочем месте, хотим ограничить экономическую власть и осуществлять над ней демократический контроль».

Заслуживала безусловного внимания позиция германских товарищей по вопросу об отношении социал-демократии к государству: «Мы хотим иметь современное демократическое государство, основанное на политической активности граждан, способное бороться за достижение общественных целей, изменяющееся в соответствии с новыми задачами и доказывающее свою способность решать их». Именно в подобной плоскости, как мне представлялось, должна была выстраивать свое отношение к заново формирующемуся в СССР государству и КПСС.

В программах и действиях входящих в Социнтерн партий имелось много позитивного, что необходимо было учесть в теории и практике КПСС. Это признание плюрализма и демократии как цели, основы и средства преобразования общества, идея и практика регулируемого рынка и общественного контроля, идея социального правового государства. Это и восприимчивость к быстро меняющимся общественным условиям, открытость к достижениям общественной мысли. Это, наконец, и опыт улучшения условий жизни бедных и малоимущих, борьбы с безработицей, действия в защиту мира, против гонки вооружений, проявлений имперской политики. С социал-демократами необходимо было сотрудничать по широкому кругу вопросов, в том числе в связи с процессом размывания военно-политических блоков по вопросу объединения Германии, по проблемам разработки современной концепции социализма, проблемам экологически и социально взвешенного роста. На этом пути открывался огромный потенциал для преодоления исторического размежевания и возрождения социализма как подлинно международного движения.

В те дни, да и позднее, когда за моей спиной был немалый опыт живой непосредственной работы в мировом общедемократическом движении, к которому все активнее подключались различные потоки левых сил Европы, я не раз думал: почему мы опоздали к этому историческому диалогу и взаимодействию? Ведь это было требование времени. Полагаю, что причин было немало, но на первое место следовало бы поставить субъективный фактор – нашу неспособность вовремя увидеть новое и во имя этого совершить необходимый стратегический поворот. Думаю, именно это серьезно подвело партию и позже, когда, не теряя времени и темпов, надо было переходить к радикальным управляемым преобразованиям.