Распад СССР: конфликтов стало больше, чем горных вершин

Вулканические толчки истории. Образы старых обид. Недолгий, но печальный след первой постсоветской волны руководителей южнокавказских республик. Антиисторические голоса из России – оставим Северный Кавказ. Разрушительное стремление отречься от «старого мира»

Дезинтеграция СССР – сложная страница современной истории. В будущем историческая наука исследует эту эпоху как состоявшийся цивилизационный цикл XX века. Такой взгляд, конечно, не должен заслонять драматические события, произошедшие в новой самоопределившейся России в 1990-х годах. Цепная реакция распада СССР могла бы повториться уже в новой России, что стало бы точкой невозврата. Мы стояли на краю пропасти, особенно на южном направлении, на Кавказе.

Почему именно Кавказ оказался наиболее уязвимым звеном в геополитической конструкции страны? Какие факторы стоят за этой особенностью? И какие выводы должны быть сделаны из найденных ответов – причем выводы не только теоретические, но и связанные с практической политикой?

Прежде всего, надо иметь в виду исторический фактор. На протяжении нескольких последних столетий политическая динамика Кавказа была беспрецедентно активной. Кавказ являлся главной ареной чрезвычайно интенсивного, часто военного, столкновения трех империй – Российской, Османской, Персидской, – что десятилетие за десятилетием накладывало неизгладимый отпечаток на весь его облик, создавало «политические черты лица» Большого Кавказа. Отсюда очевидно, что избранная Кавказом «российская судьба» имеет свои особенности.

На этапе своего становления Советская Россия вошла в жесткое столкновение с недавно возникшими политическими партиями на Кавказе – мусаватистами, дашнаками, грузинскими меньшевиками. Несмотря на молодость, это были партии, вполне созвучные своему времени, готовые к политической борьбе. А человеческая реальность была такова, что хотя большое число кавказцев не принимало советский строй, не меньшая часть кавказцев готова была идти в бой за Советскую власть. И эта реальность закаляла. В этих очень непростых условиях, как в горных породах, образовывались пласты кавказской политики. Эти пласты обнажились потом – после распада СССР. И тогда на поверхность снова вышли силы, которые, казалось бы, уже сошли с политической сцены. Началась острейшая политическая борьба за будущее кавказских народов.

В этих условиях союзное руководство не проявило должного единства действий, и там, где необходим был единый и вполне конкретный подход, демонстрировало амбивалентность. Еще в перестроечные годы члены Политбюро разделились, например, в оценках проблемы Нагорного Карабаха. Член Политбюро Лигачев в Баку выступал в поддержку азербайджанской позиции, а член Политбюро Яковлев в Ереване поддерживал противоположную сторону. Фактически они уже не были представителями партии, проводящей единую и последовательную политику.

Вся совокупность факторов привела к тому, что пути ряда кавказских народов оказались разнонаправленными.

Я пишу эти строки в условиях новой геополитической реальности на Кавказе. Но какие бы разные точки зрения ни существовали по поводу нашей истории, надо извлекать из нее уроки, которые определяли бы и гарантировали интересы всех государств на всем Большом Кавказе.

В сегодняшней России не существует единого подхода к анализу причин распада СССР. Профессиональные историки, политики, журналисты подчас рассматривают проблему с диаметрально противоположных позиций. Одни считают крушение СССР закономерным. Соответствующие аргументы сводятся к тому, что вовлеченность в изнурительную гонку вооружений, жесткая плановая экономика, закрытость от внешнего мира и нежелание анализировать и адекватно реагировать на происходящие в нем изменения сделали советскую модель нежизнеспособной. Политика конкурентов России, приведшая к обрушению цен на энергоносители – основной экспортный товар СССР, – стала катализатором якобы давно назревшей катастрофы.

Несогласные с этой точкой зрения считают, что распад одной из двух мировых сверхдержав не был предопределен и оказался возможен благодаря роковому стечению обстоятельств. Эта позиция ближе к истине. Известно, что политические лидеры ведущих зарубежных стран ориентировались на долгосрочное сотрудничество с Советским Союзом, и его распад стал для них полной неожиданностью. В этом неоднократно признавался, например, президент Франции Франсуа Миттеран; американский президент Джордж Буш-старший еще летом 1991 года заявлял Б. Ельцину, что его борьба против союзного руководства ошибочна. Таких примеров много.

В истории всегда действует то, что называется личностным фактором. Иногда он становится определяющим. И если политические лидеры оказываются не на высоте стоящих перед ними исторических задач, то распасться могут даже очень жизнеспособные государства.

В последний период существования СССР в результате ошибочных, непродуманных действий руководства страны была полностью расшатана система государственного и политического управления. Из Конституции СССР поспешно, без серьезной подготовки всей системы функционирования государства была исключена статья о руководящей роли КПСС, которая легитимировала позиции партии как главного политического интегратора советского общества. Никакой адекватной замены этому предложено не было. К формированию политического плюрализма надо было двигаться поэтапно и осмотрительно, а не распахивать шлюзы несистемной, не имеющей управленческого опыта оппозиции. Горбачев возглавлял четыре высших коллективных органа государственного и политического управления: Политбюро, Совет Республик, Президентский Совет, Совет Безопасности. Но эти структуры работали несогласованно и вместо того, чтобы объединять страну, стали часто помимо своей воли проводниками центробежных тенденций, с которыми должны были бы бороться.

В этой книге я не ставлю цель подробно анализировать процессы, приведшие к распаду страны. Этому посвящена значительная часть моей книги «Большое противостояние». Здесь же хочу подчеркнуть, что в дезинтеграции СССР особо разрушительной оказалась роль М. Горбачева и Б. Ельцина. Личные несовместимые качества не позволили этим политикам подняться до понимания масштабов ответственности перед историей и народом. Соглашусь с тем аргументом, что не в силах отдельных личностей развалить великую страну. Однако СССР оказался заложником волюнтаризма, отдавшего его судьбу в распоряжение ограниченного числа лиц. В то время как один вещал о бесконечных и безуспешных реформах и спешными темпами ослаблял и отдавливал КПСС от реальных политических дел, другой, подталкиваемый разрушительными, незрелыми, поверхностными политическими течениями, вытягивал Россию – душу и стержень – из массива великой многонациональной державы. Поэтому устойчивость государства подтачивали именно губительные процессы внутри его руководящего слоя. Считаю уместным пояснить, что в состав руководства партии я был избран на ее XXVIII съезде в июле 1990 года, когда немногим более года оставалось до драматического политического землетрясения – распада СССР. К этому времени перестройка уже перелопатила шестую статью Конституции СССР о статусе КПСС; все мыслимые, без учета возможности их адаптации, реформы одобрила «историческая» XIX партконференция.

Любое крупное федеративное государство (и тем более такое уникальное и сложное, как Советский Союз) имеет шансы при некоторых обстоятельствах столкнуться с угрозой дезинтеграции. Руководители государства должны это понимать и быть всегда готовыми дать адекватный ответ на подобный вызов. В позднем СССР этого не произошло, хотя потребность в таких действиях назревала еще с 1970-х годов. По мере того, как рос образовательный уровень народов, входивших в состав многонациональной страны, поднимался уровень их национального самосознания – у них появлялись и все более весомые основания для новой исторической самоидентификации. С этим были связаны возникавшие попытки критического пересмотра перспектив СССР как общего государства многих народов, сомнения в эффективности и правильности сложившегося государственного устройства – причем не столько с точки зрения экономической, промышленной, социальной и т. п. политики, сколько с позиции самоощущения народов, сохранения их национальной идентичности. При этом критическое переосмысление перспектив СССР, ставшее результатом усложнения советского общества, не должно было привести к автоматическому, спешному запуску механизмов распада государства. Центробежные тенденции вызревали в течение длительного времени, и нейтрализовать их можно было на начальных стадиях – до того, как они приняли трудно-обратимый характер.

Судьбы народов в СССР – большая, неисчерпаемая тема. Очевидно, что ее раскрытие не должно сводиться к тиражированию полярных клише: с одной стороны, о якобы угнетении и подавлении воли народов в Советском Союзе, и с другой – об абсолютно беспроблемной жизни «дружной семьи советских народов». Здесь требуются глубокие, всесторонние, объективные научные исследования.

Невозможно отрицать, что в стране существовало жесткое администрирование и идеологические ограничения. Но правда заключается в том, что в советскую эпоху мощный импульс к развитию получили культуры народов СССР, а всеобщая доступность образования позволяла им подниматься на мировой уровень. Более того, именно культурная революция в СССР позволила многим народам состояться в качестве наций, с собственной национальной интеллигенцией и политической элитой. И ни один народ в Советском Союзе, сколь бы он ни был мал по численности, не исчез с этнической карты мира. Возможно, здесь мы имеем первый случай в новейшей истории, когда государству удавалось оптимальным образом поддерживать и гармонизировать культурные различия. Это лишний раз доказывает, что разрушение страны не было результатом объективного процесса развития наций, не шло снизу вверх. Деструктивные импульсы в годы перестройки транслировались как раз сверху вниз, усиливаясь по мере обретения разными группами некогда единого советского политического класса автономных властных полномочий.

Понимание этого обстоятельства показывает, насколько важно для изучения последнего периода советской истории внимание к судьбам представителей политического сообщества – я бы сказал, начиная с верхних этажей государственной власти и до уровня районных администраций. Не стоит забывать, что распад СССР самым серьезным, иногда драматическим образом отразился на их личных судьбах.

В конце 1980-х годов стремление национальных элит уйти в «самостоятельное плавание» особенно отчетливо прослеживалось на балтийском направлении. Позже появилось немало «знатоков», которые стали задним числом утверждать, будто заранее предсказывали, что все случится именно так, как случилось. Однако в действительности эти люди либо неоправданно переоценивают свои прогностические способности, либо пытаются подстроиться под текущую конъюнктуру.

Конечно, у меня как у человека, десятилетиями работавшего преимущественно в международной сфере, как и у очень многих других, возникали различные, в том числе и критические, оценки положения дел и перспектив развития национально-государственного устройства страны. В середине 1970-х годов, когда в результате противостояния двух идеологий и изнурительной холодной войны утвердились принципы мирного сосуществования на основе ядерного сдерживания, государство могло бы решиться на неординарные шаги. СССР тогда находился в зените своего могущества, и было бы своевременно на основе единой политической воли подойти в государственном строительстве к новым рубежам, связанным с большей самостоятельностью союзных республик. Конструктивное и своевременное преодоление сверхцентрализации, трансформация партийно-идеологической надстройки, ослабление доктринальной жесткости советской системы могли постепенно создать запас институциональной прочности, своеобразный «иммунитет», который помог бы избежать кризиса, подобного случившемуся в 1991 году.

И хотя история распорядилась по-своему и распад советской «империи» состоялся, тем не менее вполне можно прогнозировать рост тенденции к интеграции территорий исторической России, большого евразийского пространства. Эта перспектива является стратегической целью нашего времени. Не надо думать, что такая новая интеграция подразумевает повторение СССР и тем более вернет мировую политику к геополитическому антагонизму, в очередной раз расколет мир на враждующие лагеря. Как раз напротив: она может стать составной частью общемировой интеграции на новом качественном уровне – интеграции многополярного мира, связанного воедино общими интересами, ценностями, системами коммуникаций и безопасности.

Успешным направлением интеграционного курса ряда государств на постсоветском пространстве стало создание Российской Федерацией, Казахстаном и Республикой Беларусь Таможенного союза. Именно этот этап явился плацдармом для продвижения к формированию нового уровня интеграции – Евразийского экономического союза, начавшего работу в январе 2015 года.

Продолжу тему Кавказа в контексте обстоятельств, сложившихся после распада СССР. Существует соблазн объяснять особенности Кавказа тем, что народы региона якобы обладают фундаментальной «цивилизационной инаковостью» в отношении остальной России (читай – великого Евразийского континента) и что присутствие внутри российской страны-цивилизации такой «чуждой» периферии с неизбежностью воспроизводит конфликтность по всему спектру политических и социальных отношений. К сожалению, такой поверхностный подход чрезвычайно распространен в наши дни. Но широкое распространение не придает ему ни малейшей исторической обоснованности. Являясь пассивной реакцией на текущие процессы, он не способен объяснить ни их детерминацию, ни общую динамику. По сути, его сторонники предлагают далекое от действительности клише, сводящее актуальные проблемы и противоречия к неким якобы извечным, едва ли не «онтологическим» культурным различиям. Результатом следования такому клише становится абсолютный тупик – как в теории, так и в практической политике.

К сожалению, обострение кавказских проблем и особенно драматические события в Чечне едва не разрушили фундаментальные принципы российского политического мышления, формировавшегося десятилетиями и столетиями. Начиная с 1990-х годов в «почвенной» России все громче раздавались голоса: хватит воевать, жертвовать человеческими жизнями, надо отделять Чечню. Авторитетнейший русский писатель, сам выходец с Северного Кавказа, из Ставрополья, назвал отсечение Чечни от России «оздоровляющим отъемом… и укреплением России».

Формально те, кто разделял эту точку зрения, относили себя к патриотическому лагерю и выступали за отделение Чечни во имя сохранения России. Но фактически они ставили крест на территориальной целостности страны. Разве не так?

На противоположной, либерально-демократической стороне политического спектра аналогичные идеи высказывали популярные в то время, но скороспелые политики, которые сошли или сходят на обочину истории.

Столетиями государственные деятели России, ее лучшие люди, труженики и воины, поэты и писатели, люди разных национальностей работали над созданием единого, целостного государства. Это был кропотливый, тяжелый труд, дело, которому посвящали и отдавали жизни. Его непростая хроника запечатлена в сокровищнице русской литературы, в произведениях Пушкина, Лермонтова, Толстого. Позже эстафету государственного строительства приняли новые поколения, союз России и Кавказа был скреплен кровью на полях Великой Отечественной войны, где люди разных национальностей выступили как большой единый народ и отстояли независимость общей Родины.

Но в 1990-х годах едва не возобладали те, кто готов был обесценить плоды трудов предшествующих поколений, отступить перед непростыми, но все же преодолимыми обстоятельствами.

Судьбу российского Кавказа в начале 1990-х годов выпало решать людям с взаимоисключающим опытом, с разным мировоззрением и разным пониманием исторической судьбы России. Но всех их объединяло на тот момент одно разрушительное стремление полностью отречься от «старого мира». Это вело к утрате ответственности за судьбы людей, полному отрицанию исторической преемственности в развитии государства и общества.

Между тем следует понимать, что ни культурные различия, на чрезвычайно сложный этнический ландшафт Кавказа, ни его насыщенная противоречивыми, а порой и трагическими событиями история не могли быть причинами фатального и якобы «непоправимого» кризиса на Кавказе. Ибо пресловутая этническая многосоставность, культурное разнообразие, «проблемная история» представляют собой только предпосылки реальной политики, ее условия, но никак не автоматически действующие детерминанты.

Исходя из этого становится понятно, что во второй половине 1980-х – начале 1990-х годов на Кавказе в наиболее динамичной форме проявился именно общесоветский кризис. Проблемная кавказская повестка дня требовала крайне аккуратной, продуманной политической стратегии, такой государственной линии, которая смогла бы объединить политические элиты региона в новом общегражданском проекте, помочь им сформулировать эффективный ответ на вызовы времени. Политическим лидерам эта задача оказалась не по силам. Более того, базовая причина кавказской геополитической уязвимости как раз и заключалась в несоответствии между нарастающими и усложняющимися проблемами региона и упрощенным типом их решений, к которому тяготело руководство страны в 1990-е годы. От него требовалось увидеть новые горизонты исторического сотворчества людей разных этносов и культур, выйти к новому пониманию солидарности и общегражданских ценностей. Ведь время горбачевской перестройки объективно совпало с развилкой истории, на которой находилась вся советская гражданская нация. Перед страной остро стоял вопрос: какой должна стать эта нация? Что будет объединять людей в ней, если прежние экономические (государственное хозяйство) и идеологические (социализм и перспективы построения коммунизма) основания оказываются проблематичными?

Ответы на эти вопросы даны не были, а сложная кавказская историческая реальность стала тем полем противоречий, на котором политические ошибки руководства страны проявились наиболее рельефно после дезинтеграции союзного государства и смены политических элит. На Кавказе развернулось соперничество за использование частью этих элит доктринальных «альтернатив социализму» в виде этнического национализма и религиозной идеологии. Из сундуков прошлого были вынуты все исторические обиды; резко обострились территориальные проблемы. Внезапно выяснилось, что на Кавказе фактически нет республик и краев, границы и состав которых не вызывали бы возражений и споров. В течение двух-трех лет здесь возникла целая цепь территориальных и статусных конфликтов и споров – от статуса Адыгеи на западе Кавказа до так называемой «талышской проблемы» на юго-востоке региона, в Азербайджане.

Образно говоря, после распада СССР на Большом Кавказе конфликтов возникло больше, чем существует горных вершин. Наиболее острыми стали карабахский, югоосетинский и абхазский на Южном Кавказе, чеченский военно-политический конфликт и конфликт вокруг Пригородного района Северной Осетии на российском Северном Кавказе.

Необходимо отметить еще одну группу факторов кавказского кризиса – внешнеполитическую. В 1990-х годах Кавказ в очередной раз превратился в площадку геополитического соперничества крупных держав. Уход России из Центрально-Азиатского и Прикаспийского регионов открывал для стран Запада неограниченный доступ к их углеводородным ресурсам. Южный Кавказ в этих условиях рассматривался как стратегический коридор для независимого от России и Ирана канала транспортировки сырья. Для установления контроля над ним Западу нужны были политические гарантии отдаления стран Южного Кавказа от России. В США и Западной Европе в этот период возникли десятки исследовательских центров, занимающихся исключительно Кавказом. Наращивались усилия внезапно объявившихся десятков и сотен советников, консультантов по развитию исследовательских и правозащитных программ. Стратегическая цель такого проникновения заключалась в том, чтобы прочнее привязать Южный Кавказ к Западу за счет дистанцирования от России. А последнее, в свою очередь, предполагало «широтный» взлом единого Кавказа по южной границе РФ – возведение непреодолимых барьеров между Южным и Северным Кавказом.

На самом Кавказе обозначились разные стратегии реагирования на новые геополитические реалии. Часть прежних политиков и тех, кто устремился в политику в годы перестройки, решили воспользоваться антироссийской волной, чтобы заработать политические дивиденды. Но были и те, кто стремился во что бы то ни стало сохранить связь с Россией – как стремительно сама Россия в начале 1990-х годов не стремилась «выбросить» Южный Кавказ из сферы геополитических интересов. Эти политики рассматривали вековые связи с Россией как важнейший исторический, экономический и культурный ресурс для будущих поколений.

Тем не менее на некоторое время в республиках Южного Кавказа возобладали силы, тотально отрицающие достижения советского периода и проводящие антироссийскую политику. События в Тбилиси в апреле 1989 года, когда в столкновении с внутренними войсками погибло гражданское население, стали спусковым крючком, вызвавшим на Кавказе атаку на все «советское». Республики Южного Кавказа начали демонстративно дистанцироваться от России. Советский Союз, Россию, руководство страны обвиняли в репрессиях, депортациях, подавлении инакомыслия – в том, что совершали другие люди и в другое время. Не обращалось внимания на то, что все это уже было неоднократно осуждено на государственном и партийном уровне. Все более активно действовавшая оппозиция стремилась вырвать из сознания своих народов все светлые страницы советской истории. Политическое самосознание жителей Большого Кавказа прокручивали на десятилетия назад, возвращали в состояние начала XX века, когда победители в Первой мировой войне перекраивали политические границы бывших империй.

После распада СССР для оппозиции первой волны в республиках Южного Кавказа подлинными духовными ориентирами стали концептуальные и идеологические установки досоветского времени. Резко возрос интерес к политическим силам, пришедшим к власти в своих странах после крушения Российской империи и впоследствии подавленных Красной армией. Это было драматической страницей нашей общей истории. Казалось, что она была перевернута, и надо было двигаться дальше, искать новые модели совместной жизни на благо всех народов. Оппозиционеры же, заряженные идеями дистанцирования от недавнего времени совместной истории, рассматривали настоящее только сквозь призму прошлого. Они были непримиримы, трактуя весь советский период, причем совершенно ошибочно, как политику колониализма и подавления независимости народов Кавказа. Разумеется, ни о каком совместном проектировании будущего при таких оценках прошлого не могло быть и речи. Такие суждения бывают всегда после внезапных политических изменений. Это не кавказское явление, а универсальное. Поэтому драматизировать это не следует.

Важно отметить также, что продуманного, трезвого подхода к оценке исторического наследия народов Кавказа не было ни у одной из новых политических сил. Полное отрицание позитивных черт советского периода означало искажение объективного исторического контекста, вело к необоснованному мифотворчеству. Самое главное – оно разжигало вражду между народами.

До сих пор подобная позиция служит одним из препятствий для динамичного развития Большого Кавказа, восстановления и создания нужных для всего региона транспортных, морских и других коммуникаций, а одна из стран всячески стремится под зонтик НАТО.

Но и непонимание цивилизационной специфики кавказских народов иногда до сих пор мешает нашей стране опереться на потенциал сотрудничества в регионе. Неадекватная риторика парламентариев и экспертов России добавляла немало хлопот отечественной дипломатии. Так, например, Институт оборонных исследований опубликовал документ, в котором ратовал за прекращение миротворческого процесса на Кавказе и возобновление широких военных операций… отказ от многосторонних переговоров по каспийскому нефтяному контракту…

Надо признать, что наши западные партнеры в 1990-х годах порой оказывались более гибкими в своей практической политике. Оправившись от шока, связанного с неожиданным распадом СССР, они быстро сориентировались и сосредоточили внимание на кавказском направлении. В 1994 году президент США Б. Клинтон значительную часть своего времени, посвященного международным делам, отдавал именно Кавказу, новым кавказским государствам.

То же самое делали его германские, французские, британские коллеги. Европейцы открыли исторические архивы и попытались воспроизвести свою политику в отношении Кавказа, проводившуюся еще в конце XIX – начале XX века, когда семья Нобелей владела бакинскими нефтяными разработками, а немецкие компании контролировали строительство железных дорог в Малой Азии.

В России же, как и в большинстве республик бывшего СССР, в начале 1990-х царила растерянность. Для абсолютного большинства советских людей распад СССР стал крайне негативным, драматическим событием.

Внезапность упразднения единого государства, произведенного вероломно, фактически за спиной у граждан страны, оказалась неожиданностью и для многих руководителей союзных и автономных республик. И это понятно: повышение уровня самостоятельности республик, к которому большинство из них активно стремилось, не должно было автоматически привести к упразднению единого государства, кровавым конфликтам и разрушению экономики.

В результате кризисных процессов в СССР к власти в государствах Южного Кавказа пришли, по сути, случайные люди, не имевшие мало-мальски серьезного политического и управленческого опыта. На некоторое время господствующим политическим трендом в Грузии, Армении, Азербайджане стал воинствующий национализм, острие которого было направлено прежде всего против большого северного соседа – России.

Очень точно передает атмосферу того времени бывший председатель Совета Национальностей Верховного Совета СССР Р. Нишанов: «Совет Национальностей неуклонно превращался в зону почти сейсмической активности. Его знобило вместе со страной: к концу перестройки национальные вопросы стали такими же острыми, как и экономические, но только куда опасней. Ураганный ветер неведомой свободы сносил крыши».

Занявший президентское кресло в Баку Эльчибей, выходец из научной гуманитарной среды, переводчик и востоковед, советский диссидент с многолетним стажем, безуспешно пытался соединить ислам и идеологию пантюркизма с современными европейскими институтами. Он подписывал договоры с МВФ и Мировым банком, но одновременно призывал к возрождению средневековых тюркских традиций. Имея незавершенный и трагичный по своей сути военный конфликт с Арменией в Карабахе, Эльчибей провоцировал конфликт с Ираном, претендуя на Южный (иранский) Азербайджан. Он открыто занимал антироссийскую позицию.

При этом новые власти Азербайджана не имели ни малейшего управленческого опыта. Они попросту не знали, как управлять государством.

Первые же военные неудачи в Карабахе поставили Эльчибея перед лицом острого политического кризиса. Не помогло введение в стране военного положения. В Гянджи поднял мятеж полковник Гусейнов, и режим Эльчибея оказался перед угрозой полного краха. Всего одна цифра: на всенародном референдуме о доверии Эльчибею в 1993 году за его отставку высказалось 97,5 процента проголосовавших.

Л. Тер-Петросян, пришедший к власти в 1991 году на волне критики СССР и обострения проблемы Нагорного Карабаха, организатор многочисленных акций неповиновения и горячий оратор, точно так же, как и его азербайджанский коллега, не имел управленческого опыта. Тер-Петросян был профессиональным филологом, арабистом, причем знал арабский с детства – родился в сирийском Алеппо. Его отец был основателем коммунистической партии Сирии и Ливана.

Долгое время после распада СССР экономическое положение Армении оставалось очень тяжелым. Последствия разрыва хозяйственных связей с бывшими советскими республиками дополнялись блокадой республики со стороны Турции. Война в Нагорном Карабахе требовала все новых ресурсов, а их не было. Неудивительно, что Карабах надолго стал главной национальной проблемой, вокруг которой выстраивалась вся политика руководства Армении – как внешняя, так и внутренняя.

На волне общеармянской борьбы за Карабах Тер-Петросян вошел в политическую элиту Армении в самом начале 1990-х годов. Став президентом, он преследовал своих политических противников, поднимая на щит Карабах, отодвигал на второй план вопросы экономического, социального, культурного развития, которые не получили за годы его президентства никакого удовлетворительного решения.

Но не смог Тер-Петросян решить и проблему Карабаха. В 1998 году очередной кризис вокруг карабахского урегулирования заставил его уйти в отставку.

Недолго продержался у власти в Тбилиси Звиад Гамсахурдиа. Но своей непродолжительной деятельностью он внес в кавказскую политику гораздо больше хаоса, чем все остальные президенты-диссиденты.

Гамсахурдиа активно раздувал пламя тех конфликтов, которые тлеют на Кавказе до сих пор. Первый же указ, подписанный им после избрания, касался организации «национального неповиновения», «блокады СССР» и массовых забастовок с целью признания независимости Грузии союзным руководством. Долговременным результатом этих действий стало то, что он вверг республику в состояние разрухи.

Националистические взгляды Гамсахурдиа имели абсолютно деструктивный характер. Находясь на посту президента, он выдвинул лозунг «Грузия для грузин!» и стал проводить политику дискриминации по отношению к другим народам, проживавшим в Грузии. В результате кровавые конфликты в Южной Осетии и Абхазии не заставили себя ждать.

В 1993 году отстраненный от власти Гамсахурдиа попытался вернуть себе президентское кресло вооруженным путем. Попытка переворота провалилась, и через несколько месяцев Гамсахурдиа был убит (по другой версии покончил с собой).

Каким же был итог присутствия на высших постах в государствах Южного Кавказа этих, по сути, случайных людей? Вместо ожидаемого по результатам демократических преобразований прогресса произошел обвальный регресс. По обширному региону пронеслось политическое торнадо, разрушившее экономику, жизненный уклад, отбросившее общество на десятилетия назад.

История не имеет, как известно, сослагательного наклонения. Но учитывать уроки прошлого полезно. На рубеже смены эпох судьбы многих ярких, талантливых личностей прошли драматическими, жертвенными путями. Наступит время, когда исследователи скажут о таких достойных людях и их архисложном времени.

Например, годы руководства К.С. Демирчяна характеризуются в Армении как период бурного развития современной промышленности, передовой науки, высшего образования, культуры и искусства.

Целый ряд предприятий электронной промышленности оборонного значения, космических отраслей промышленности был создан и активно развивался в то время. Были построены знаковые и для сегодняшней Армении объекты: мемориальный комплекс жертвам Геноцида армян, ереванский спортивно-концертный комплекс.

Первого секретаря ЦК народ знал в лицо: вопреки общесоюзной тенденции того времени Карен Серобович часто бывал на предприятиях, стройках, в студенческих аудиториях, активно и без посредников общался с простыми людьми.

В 1988 году по воле высшего руководства СССР Демирчян был вынужден покинуть свой пост. Но простой заменой фигур, без плана действий нельзя решить межнациональные и территориальные проблемы, имевшие многовековую историю и глубинные причины…

Вышло – хуже! Конфликт по поводу Нагорного Карабаха, разгоревшийся уже после отставки К.С. Демирчяна, привел к войне между Арменией и Азербайджаном, принес разруху и горе в Закавказье.

В независимом армянском государстве поначалу господствовали радужные настроения, однако непрофессиональные действия пришедших к власти в 1991 году политических сил очень быстро привели экономику и социальную жизнь к тяжелой и опасной для выживания нации и страны ситуации. И Карен Демирчян снова поставил свой опыт и безусловный талант инженера и управленца на службу своему народу. К моменту, когда в Армении разгорелся острый внутриполитический кризис, приведший к отставке первого президента Левона Тер-Петросяна и необходимости досрочных президентских выборов, опыт и знания Демирчяна оказались востребованными. «Сильный, умный, решительный – для таких жизнь в политике не кончается даже при смене целой формации, он и при самых крутых исторических разворотах оставался нужным своей стране, своему народу – и судьба предначертала ему вновь стать его лидером» – такими словами оценивал Демирчяна, в том числе и при наших совместных встречах, наш выдающийся современник академик Евгений Примаков.

После отставки Тер-Петросяна в стране были объявлены досрочные выборы президента. Не участвовавший в политической жизни 10 лет Демирчян набрал в первом туре 30 процентов голосов избирателей и вышел во второй тур, где с 40 процентами проиграл Роберту Кочаряну.

Затем Карен Серобович встал во главе созданной с нуля Народной партии, которая за несколько месяцев стала одной из наиболее популярных и влиятельных политических сил Армении.

На парламентских выборах 1999 года в союзе с партией бывшего министра обороны Вазгена Саркисяна партия Демирчяна одержала убедительную победу, а Карен Серобович возглавил Национальное собрание – парламент Армении. На этом посту Демирчян особое внимание уделял приоритетному развитию связей с Российской Федерацией. Однако на созидательную деятельность судьба отвела ему слишком мало времени… 27 октября 1999 года на заседание парламента ворвались шестеро вооруженных автоматическим оружием террористов во главе с неким Наири Унаняном. Были убиты Карен Демирчян и его соратник по блоку «Единство» Вазген Саркисян. Политическое поле Армении обеднело. Страна и народ лишились самого популярного и опытного политика.

Мы, ветераны советской и российской партийно-государственной деятельности, всегда будем помнить энергичного и неизменно позитивно настроенного друга.

Характеризуя время после распада нашей большой страны, следует говорить не только о кавказских, но и о собственно российских политиках – тех, кто выступал от имени Российской Федерации. Без этого мы не поймем, почему эхо распада СССР на Кавказе оказалось таким громким и разрушительным.

Россия существует более тысячи лет и будет существовать всегда, какие бы невзгоды нам ни предстояло пережить. Это правда.

Как правда и то, что само историческое бытие России основано на существовании в ней мощного ядра и государственного стержня, соединяющего ее воедино.

Но вот летом 1990 года Россия ельцинского времени объявляет о своем суверенитете и даже учреждает специальный государственный праздник – День независимости. Как это было воспринято на Кавказе и во всей стране? Прежде всего, было непонятно: независимость – от кого? Ведь Россия – государствообразующая часть СССР. И вдруг заявляет о своей независимости едва ли не раньше других республик! Это развязывало руки силам, выступавшим за дезинтеграцию СССР, подогревало сепаратистские настроения, давало возможность сказать: «Сама Россия заявляет о независимости, поэтому национальным республикам тем более надо ее иметь».

Следует извлечь уроки из этого поспешного поступка. Необходимое уточнение позже на рубеже веков состоялось. 12 июня мы отмечаем уже не День независимости, а День России. Но не будем забывать, что национальной исторической вехой России XXI века стало время, когда была защищена территориальная целостность нашего государства, отодвинута опасность распада Российской Федерации.

В историческом плане этот кардинальный перелом связан с именем президента Путина.

Считаю, что в летописи современной России время сложных, но стратегически необходимых шагов в целях реинтеграции регионов, сохранения территориальной целостности государства важно зафиксировать как важнейшую историческую веху. Не только для исторической науки и архивов, но как выученный урок. Напомним, что вытеснение сепаратистской идеологии и практики на периферию политической реальности происходило в начале 2000-х годов в трудных общественно-политических условиях.

В политически многообразном сообществе не было единства по национальному вопросу. Политические партии – те, что пришли из поздней советской эпохи, и новые, возникшие на почве отрицания всего прошлого, дистанцировались от вызовов и не сумели сформулировать программные документы и заявления по этнополитическим вопросам в контексте многонациональной природы исторической России, новых вызовов, с которыми столкнулась наша страна в эти годы.