Притяжение родины. Второе вхождение в буйный Терек

Возвращение в Осетию. Проблема беженцев. Глубокий экономический спад. Борьба за президентство

Алиев, Шеварднадзе, Дзасохов… Три выходца с Кавказа, оказавшиеся на верхних ступенях партийной иерархии – в Политбюро ЦК КПСС, правда в разные периоды. И в дальнейшем наши судьбы были в чем-то похожи. Все мы – каждый своим путем – вернулись в родные места. Только теперь были не в одном, а в трех разных государствах. Они возглавили свои республики, но уже в статусе независимых, суверенных государств, а я – Северную Осетию на Северном Кавказе в современной многонациональной России.

Мною в стремлении сменить столицу еще недавно общей для всех нас великой страны на столь же близкую моему сердцу Осетию двигала не только тяга к истокам – так бывает всегда, когда особенно трудно, – но и обуревавшие меня чувства. Я стремился вырваться из той обстановки, в которой я оказался в Москве в 1991–1992 годах. Молодые российские политики совершали поступки, которые я не мог воспринимать как ответственные и направленные на защиту интересов страны. Можно пережить кривотолки в отношении себя, можно не обращать внимания на косые взгляды невежественных ниспровергателей, хотя это очень неприятно. Но нетерпимое отношение ко всему советскому – без разбору, как говорится, чохом, с глумливым растаптыванием прошлого, в том числе и его достойных славных страниц, – было глупым и губительным, отбрасывало нашу страну далеко назад. Для меня это было невыносимо.

Самое печальное, что Россию из ядра и собирательницы великой евразийской державы – в имперском или в советском ее облике – превращали в движущую силу ее распада. В погоне за властью, желая этого или нет, Ельцин и его соратники принесли перспективы сохранения страны в жертву успеху в соперничестве с союзным центром.

Очень многих в Осетии, как и меня, беспокоило будущее России, будущее Кавказа. Распад СССР был для меня не просто крушением великого государства, но воспринимался и через трагедии моего народа. Раны войны в Южной Осетии и конфликта в Пригородном районе Северной Осетии были свежи. Тогда, в первой половине 1993-го, я понимал, что обязан вернуться домой, чтобы быть рядом с народом у себя на родине.

Причины, побудившие меня вернуться в Осетию, были вполне очевидными. Назову главные.

Первая заключалась в том, что после событий октября – ноября 1992 года в Пригородном районе республики в общероссийских СМИ группа завербованных за «рубль» утвердила абсолютно неверное толкование произошедшего. В газетах, которые формировали тогда общественное мнение России, преобладали упреки и чуть ли не обвинения в адрес осетинской стороны. В тень уходили очевидные факты. Никто не замечал инерцию вседозволенности в стенах Верховного Совета РФ, руководство которого искусно поощряло деструктивное поведение ряда депутатов, которое еще в 1991 году проявилось в принятии закона «О реабилитации репрессированных народов» с целым рядом непродуманных положений. Не имея перспективы конституционного осуществления в части «территориальной реабилитации», этот закон спровоцировал острое межэтническое противостояние.

Ту же нацеленность на обоснование претензий на власть можно было обнаружить и в стремлении упразднить автономии. В Грузии такие идеи дошли до практической реализации.

Уже тогда, в 1990–1991 годах, меня серьезно тревожило отношение к беженцам из внутренних районов Грузии и самой Южной Осетии. Эта проблема фактически не воспринималась на союзном и федеральном уровне как выходящая за рамки Грузии. Получалось, что Северная Осетия оказалась к 1992 году под угрозой двойного удара. С одной стороны – беженцы из Грузии, с другой – давление по вопросу о Пригородном районе.

Но высказываемая озабоченность не воспринималась на федеральном уровне как стоящая внимания. Иногда она вообще трактовалась как «противодействие демократическим преобразованиям». В Северную Осетию из Грузии хлынули десятки тысяч людей, уходящих от развязанного там морального, а в ряде мест и физического террора. А этот исход не считался «проблемой»! Надо полагать, осетинские беженцы рассматривались в качестве естественных издержек «демократических преобразований» в Грузии.

В 1992–1993 годах всякий раз, приезжая во Владикавказ, я испытывал крайнюю тревогу – не только из-за внешнего давления на республику, но и из-за того, как общество сможет справиться с этим давлением. Понятно, что республика была не готова к массовому наплыву беженцев. По разным оценкам, от 80 до 100 тысяч человек прибыли в Северную Осетию с территории Грузии и Южной Осетии, а также из Таджикистана в период 1990–1992 годов. Резкое ухудшение экономического положения, которым сопровождалось масштабное вынужденное переселение, порождало новые риски: беженцы – те же осетины – могли стать из групп-раздражителей уже внутриосетинского конфликта. Североосетинский обыватель все громче ворчал, что от беженцев, изгнанных из родных мест и пребывающих в трудных жизненных условиях, исходят одни неприятности. К стыду некоторых «северян», на улице, на рынке, в магазинах Владикавказа осетин-южанин мог услышать оскорбительное: «Уезжай туда, откуда приехал!» Об этом не писали в газетах, не говорили в официальных учреждениях, но на бытовом уровне это было очень заметно. Существовал риск эскалации бытового раздражения между двумя частями нашего народа. Игнорировать подобную угрозу было невозможно. Северная Осетия, все здоровые силы общества не могли позволить отгородиться от этой проблемы. В результате возобладал разумный подход. Подавляющее большинство населения Северной Осетии воспринимало беженцев как часть единого осетинского народа, как родственников, друзей, близких, оказавшихся в беде. Такое отношение, разумеется, было определяющим и для властей Северной Осети.

Между тем в республике усугублялся экономический кризис. 1990-е годы вплоть до 1998-го были неблагополучны для России в целом, но экономической спад в Северной Осетии был более глубоким, чем во многих других регионах.

Факторы, определявшие политическую и социально-экономическую повестку дня в республике, вызревали не один день. Надо было менять ситуацию. Первые президентские выборы в Северной Осетии были назначены на январь 1994 года, и я обдумывал вопрос о своем участии в них и о своих действиях на посту президента. Будучи тогда депутатом Государственной думы, я считал, что в тех обстоятельствах мой опыт на посту главы республики принесет много пользы.

Поэтому я дал согласие на выдвижение и был зарегистрирован в качестве кандидата в президенты республиканской избирательной комиссией. В числе других кандидатов были председатель Верховного Совета Северной Осетии А. Галазов, председатель Совета министров С. Хетагуров, ректор аграрного университета Г. Козаев, заместитель министра внутренних дел Т. Батагов (два последних – в недавнем прошлом народные депутаты России). Как видно, компания претендентов собралась внушительная, у каждого было немало сторонников. Однако социологические исследования отдавали предпочтение мне, причем с большим преимуществом.

Тем не менее в своевременности намеченного шага были сомнения. Сомнения были и раньше, но по мере приближения дня выборов они все больше одолевали меня.

Как и следовало ожидать, каждый день, иногда несколько раз, просили о встрече «ходоки» от тогдашнего руководителя республики с просьбой не участвовать в выборах. Серьезной аргументации у них не было…

Вскоре и сам Галазов, еще недавно мой выдвиженец на пост партийного руководителя республики, проявил инициативу о встрече. Она состоялась во Владикавказе. Он прямо сказал: «Александр Сергеевич, через два года в любом случае я уйду с этой должности. Мне этого срока будет достаточно. Хочу завершить некоторые программные задачи, которые еще не реализованы».

Такая откровенность подкупала. Правда, какие именно «программные задачи» не успели завершить, он не сказал. Наш разговор состоялся, когда уже полным ходом набирало силу предвыборное противостояние сторонников Галазова, занимавшего пост председателя Верховного Совета республики, и сторонников председателя правительства Сергея Хетагурова. Обстановка все более накалялась, и мне казалось, что мое участие в выборах может создать дополнительный раскол в политическом сообществе Северной Осетии и во всем осетинском народе, что было крайне нежелательно.

При принятии решения я действительно руководствовался полученным мною с глазу на глаз заверением о том, что через два года в Северной Осетии пройдут досрочные выборы. В них я и собирался участвовать уже без всяких но. Однако действующий руководитель впоследствии пересмотрел свои намерения о скорой отставке и решил не только остаться во главе республики до конца первого президентского срока, но и выдвинуться на второй срок. Стало очевидно, что окружившая его команда, люди, занимавшие ключевые посты, намеревались «рулить» бесконечно долго.

Время, особенно в политике, летит быстро. Не успел я оглянуться, как приблизился 1998 год, а с ним и новые президентские выборы в Северной Осетии. И тут я уже без колебаний принял совершенно определенное решение. Надо сказать, к тому моменту я не знал, да и сейчас не знаю, какую позицию занимал тогда Кремль – Президент Ельцин, его администрация. Осетия всегда воспринималась Москвой как республика Северного Кавказа, с одной только ей присущими геополитическими особенностями. Поэтому в Кремле общие требования к претендентам на пост президента Северной Осетии были неизменными: это должен быть человек, свободный от националистических, изоляционистских взглядов, крепкий государственник в хорошем смысле слова. Таким образом, предполагаю, что Ельцин находился на позиции «позитивного нейтралитета».

Но и «позитивный нейтралитет» Ельцина мог измениться в любое время. Борис Николаевич – человек непредсказуемый. Мы с ним были знакомы еще с горбачевского периода, тогда он был первым секретарем Московского горкома партии. Когда Ельцин покинул этот пост и ушел в оппозицию, хотя оставался еще в составе ЦК, мне по нашим редким встречам казалось, что у нас есть взаимный интерес и корректное, уважительное отношение друг к другу. На одном из пленумов ЦК, осенью 1989 года (заседание тогда вел Лигачев), будучи еще первым секретарем Северо-Осетинского обкома партии, я снял свое запланированное выступление, поскольку обсуждение вопросов повестки дня переросло в обсуждение «персонального дела» Ельцина. Во время перерыва я сказал моему коллеге Л.М. Замятину, что не хочу участвовать в спонтанной, более громкой, нежели содержательной, дискуссии о Ельцине. Леонид Митрофанович Замятин, с которым нас много лет связывали общие профессиональные интересы (он долгое время работал на ответственных должностях в МИДе, был заведующим отделом международной информации ЦК КПСС), демонстративно поддерживал отношения с опальным Ельциным. Он то ли курировал необузданного «уральского самородка» на пленумах, то ли просто подобрал к нему ключик, пользуясь тем, что они сидели на партийных мероприятиях рядом. Замятин, видимо, передал Ельцину содержание нашего разговора.

После того как Борис Николаевич стал Президентом России, у него, скорее всего, осталась обида на тех, кто входил в прежнюю, отвергнувшую его партийную элиту. И хотя я стал членом Политбюро уже когда никак не мог повлиять на отношение к нему и его собственное поведение, особенно после событий августа 1991-го, холодок между нами продолжал ощущаться.

Однако через несколько лет появился повод восстановить политическое сотрудничество. В середине 1990-х я возглавлял постоянную делегацию Федерального Собрания России в Парламентской ассамблее Совета Европы. Центральной задачей было добиться принятия нашей страны в эту авторитетную организацию. Учитывая особую важность вопроса, у меня с коротким интервалом состоялись две обстоятельные встречи с Ельциным. По их итогам мне показалось, что он был доволен работой российской делегации. Возможно, эти встречи восстановили наши деловые отношения. А в предвыборный период в 1998 году, по крайней мере публично, Ельцин предпочел оставаться «над схваткой» и не вмешивался в ход избирательной кампании в Северной Осетии.

Борьба за президентство велась очень активно, по всему фронту. Реальный рейтинг действующего президента республики был очень низким, не превышал нескольких процентов. Зная мнение народа, многие его приближенные не рекомендовали ему вступать в предвыборную борьбу. Например, советник президента С.Я. Плахтий и известный в Осетии и России ученый-кавказовед М. Блиев. На самом деле все пошло по другому сценарию. Во Владикавказе высадилась прибывшая из Москвы группа самых дорогих наемных имиджмейкеров, специалистов по выборным технологиям. Их штат разместили на госдаче, в барских условиях. Одновременно запускались слухи, что в республике якобы находятся трое-четверо очень дорогостоящих киллеров, выходцев из Прибалтики. Был задействован на полную мощь административный ресурс. Только не было учтено, что чиновники в большинстве своем прекрасно чувствуют перемену политического ветра и чутко улавливают предпочтения людей. Для меня же главным было не дать втянуть себя в какую-либо провокацию или лишенную смысла борьбу с «ветряными мельницами» и в таком ключе довести предвыборную кампанию до завершения. Так и получилось. Я набрал 76 процентов голосов – притом что кандидатов было пять.

Казалось, что все позади, выборы прошли, время успокоиться. Но, видимо, отчаяние, злость и непонимание реальности не давали закулисным криминальным и безмерно честолюбивым экземплярам остановиться. Это тема интересная. Мне известны десятки нереализованных проектов создания трудностей для тех, кто пришел к руководству в республике. Приведу в кратком изложении пример (а таких много). В день моего вступления в должность президента (инаугурации) в Осетию приехали десятки делегаций из Москвы, южнокавказских государств, республик и регионов Северного Кавказа. На 12:00 намечена торжественная церемония. Царит атмосфера доброжелательности и ожидания. Внимание! За пять минут до моего выхода на трибуну для принесения клятвы ко мне подходит человек (имя называть не буду) и заявляет, что только что был похищен и взят в заложники господин Коштель, представитель Верховного комиссара по делам беженцев на Северном Кавказе. Понятно, почему это произошло именно здесь и сейчас! Позже его судьбой занимались не только мы в Осетии и на Кавказе. Дело об освобождении французского дипломата было на контроле у Ельцина Б.Н., председателя правительства РФ Е.М. Примакова, президента Франции Жака Ширака.

Время и события нельзя развернуть вспять. Но знать достоверно о событиях и политиках того времени полезно.

Распад Советского Союза оказался таким тектоническим разломом, который породил глубокие трещины и в личных взаимоотношениях людей, занимающихся политической деятельностью. Время перехода от СССР к новой России поставило многих находившихся у власти перед серьезными испытаниями и даже искушениями. Некоторые запуталась в своих политических воззрениях, проживая за одну свою физическую (биологическую) жизнь пять-шесть политических образов. Это же абсурд – за семь-восемь лет некоторые вроде бы зрелые политики побывали в четырех-пяти партиях. «Единство», «Отечество», «Наш дом – Россия»… И это не считая КПСС. Уточню, что я был членом только одной партии и никогда не вступал ни в какие другие.

Мимикрия, попытки приспособиться к изменчивой политической конъюнктуре, создать себе новый образ вносили разброд и шатания в политическую жизнь, не давали сосредоточиться на главном. Тут же выяснялось, что отец этого политика был репрессирован, дед раскулачен, а в годы советской власти ему самому не разрешали посещать церковь. Когда у руководящего работника дребезжит внутренний стержень, это очень вредит делу.