У бастующих шахтеров Донбасса

Несколько рабочих недель после июльского Пленума пролетели в поисках путей практической реализации его директив как один миг. Сказывались постоянные перегрузки, хотелось вырваться с семьей к морю в отпуск. Но было очевидно, что это нереально. Огромная страна бурлила. Массовые забастовки, нарастающий дефицит продуктов питания и промтоваров, деструктивные действия оппозиции, порождающие угрозу двоевластия, а также другие кризисные явления были налицо.

Засиживаться далее в Москве было невозможно. Мое решение встретиться с донецкими шахтерами родилось, конечно же, под влиянием этих тревог и опасений.

Итак, 15 августа я оказался в столице шахтерского Донбасса, в Донецке. К тому времени огромный угольный бассейн был охвачен забастовкой, которые шли тут уже не первый год. Один из согласительных протоколов между правительственной комиссией и стачечным комитетом, подписанный в Донецке в 1989 году, содержал и такие обязательства: «…поддержать в принципе предложение о систематической корректировке уровня заработной платы (или повышении тарифа) в соответствии с ростом общего индекса цен. Обеспечить корректировку в связи с этим размеров пенсий и пособий. Поручить Донецкому исполкому, научно-экономическим коллективам города Донецка подготовить предложения по методологии этих расчетов. Госкомтруду СССР и ВЦСПС учесть эти разработки при подготовке соответствующих предложений для их внесения в правительство. Срок – III квартал 1989 года». Два года спустя не выполнялась ни эта договоренность, ни соответствующее постановление правительства. Ситуация находилась на крайней грани напряжения.

Десятилетиями Донбасс был одним из наиболее промышленно развитых регионов страны. Здесь возводились крупнейшие предприятия черной и цветной металлургии, машиностроения. Производились горное, металлургическое оборудование, химические реактивы, пластмассы, продукция легкой и бумажной промышленности. Основной же отраслью являлась угледобыча. Она долгое время велась здесь более интенсивно, чем в Кузбассе, на Урале и в Воркуте – других крупных шахтерских регионах СССР. Тому были свои причины: относительно благоприятный климат, развитая инфраструктура, близость черноморских портов. Шахтоуправления Донбасса не испытывали недостатка в квалифицированных кадрах. Заработки шахтеров всегда были высокими. Все это способствовало наращиванию объемов добычи. Но у медали была и обратная сторона. Со временем часть угольных разрезов истощилась. Рентабельность шахт снижалась. Дальнейшая их эксплуатация требовала значительных капиталовложений для реконструкции, но в условиях финансово-экономического кризиса изыскать достаточные средства было невозможно.

Определенные трудности Донбасс испытывал и до перестройки. Но общий экономический кризис, пришедшийся как раз на конец 1980-х – начало 1990-х годов, многократно усугубил сложное положение. Обширный регион оказался на грани социально-экономической катастрофы.

Положение горняков ухудшалось. Существенно понизилась покупательная способность заработной платы. Система социального обеспечения, к исправной работе которой привыкли за годы «застойного социализма», начала давать сбои. Возникли проблемы с продуктами питания. Доходило до того, что иногда приходилось экономить мыло в шахтерских душевых.

Шахтеры стали первыми, кто в период перестройки начал масштабные забастовки с целью улучшить свое социально-экономическое положение. Столь мощное выражение протеста еще совсем недавно трудно было бы себе представить.

Весной 1991 года в Донецкой области весной бастовали горняки 25 предприятий из 122 шахт и шахтоуправлений. Зима выдалась тогда относительно мягкой, и в январе – феврале шахтеры обеспечили потребность тепловых электростанций и коксохимических заводов в топливе и сырье. Тем не менее оснований для благодушия не было: почти весь уголь шел в дело с колес, склады остались пустыми. По сравнению с 1985 годом угледобыча упала почти на 20 миллионов тонн.

С 1 марта, когда началась забастовка, поток угля и вовсе обмелел. На всех металлургических комбинатах и заводах доменные печи были переведены на тихий ход. На остатках сырья поддерживались в рабочем режиме коксохимические батареи, которые, как известно, работают только по непрерывному циклу. Остывшая коксовая батарея или домна – это уже не грандиозное орудие производства, а никому не нужный утиль.

В конце марта 1991 года переговоры с бастующими вел заместитель министра угольной промышленности Е. Кроль. Тогда же шахтерский вопрос пытались решать и в Верховном Совете СССР. 25 марта депутаты начали рассматривать проект постановления, направленный на возобновление работы шахт. Уже на следующий день Верховный Совет дал поручение Правительству СССР. Совместно с правительствами республик ему надлежало незамедлительно начать рассмотрение пакета экономических и социальных требований региональных рабочих комитетов угольных бассейнов; с участием представителей шахтерских коллективов, профсоюзов горняков выработать согласованные меры по улучшению условий труда и материального положения шахтеров, оздоровлению развития отрасли. Предлагались и административные меры: привлечь к ответственности должностных лиц, по вине которых не были выполнены предыдущие правительственные постановления, принятые для улучшения социально-бытовых условий и условий труда шахтеров.

Но что сказать рабочим? Было решено применить союзное законодательство. Согласно статье 9 закона о порядке разрешения трудовых споров, Верховный Совет СССР имел право приостановить на два месяца забастовки на предприятиях угольной промышленности. Он воспользовался им, вписав соответствующий пункт в постановление. Всем трудовым коллективам, профсоюзным и рабочим комитетам предприятий базовых отраслей народного хозяйства было рекомендовано воздержаться от проведения забастовок до конца 1991 года.

Общее настроение было таким: убедить правительство и трудовые коллективы сесть за стол переговоров. Но забастовки не прекратились. Причем их с максимальной выгодой использовала в своих интересах политическая оппозиция.

Продолжавшие бастовать шахтеры не ограничивались выдвижением только социально-экономических требований. Все чаще раздавались призывы к отставке правительства, Президента. Стачечные комитеты настаивали: руководство страны должно объективно оценить тяжелые условия труда горняков, убедиться в том, что уровень их оплаты не обеспечивает людям нормального существования.

Были ли требования шахтеров справедливыми? Ответить, что они были во всем правы, не могу. Но, разумеется, мириться с существующим положением было нельзя. Снижение добычи угля из-за забастовок сразу же вызвало острейший кризис в металлургии, привело к ощутимым убыткам на железнодорожном транспорте, вызвало недогрузку тепловых электростанций, негативно отразилось на других жизненно важных объектах народно-хозяйственного комплекса. Словом, развертывалась «цепная реакция» кризиса.

Ко всем экономическим трудностям Донбасса, в отличие, может быть, от других угледобывающих регионов, добавлялась еще одна острейшая проблема – экологическая. Пассажиры нашего самолета ощутили ее при подлете к Донецку. Во время снижения салон лайнера, несмотря на герметику, наполнился специфическим запахом гари. Некоторые запаниковали – решили, что задымились двигатели. Но запах шел снизу, с земли. Посмотрев в иллюминатор, я увидел горные цепи гигантских терриконов. Это были тлеющие отвалы отработанного угля. Горы среди степей. Почти марсианский пейзаж.

В аэропорту меня встречал первый секретарь Донецкого обкома КПСС Евгений Васильевич Миронов. Он сообщил мне, что в последние годы сюда не приезжал ни один член Политбюро. По первой специальности я был геологом – горным инженером. В студенческие годы защитил дипломную работу именно по этой специальности. Эти почти забытые знания пригодились. В некоторых специфических проблемах Донбасса мог разобраться.

После кратких слов приветствия двинулись в путь. Сначала секретарь обкома не сказал, куда едем. Но когда остановились, увидел, что мы в знаменитом пригородном парке-заповеднике, о котором Миронов рассказывал еще в столице. По-южному пышная растительность, фруктовые и вечнозеленые деревья, цветочные клумбы, фонтаны и водоемы как бы компенсировали вторжение человека в земную твердь этого края.

В заповеднике легко дышалось – намного легче, чем при подлете к Донецку. Но впереди были дела, и мы, развернув машину, отправились в Донецк.

В городе было невероятно жарко и душно. От гари першило в горле. Евгений Васильевич вводил меня в курс дела в своем кабинете. Обстановка в области оказалась более серьезной, чем можно было предположить. Реагируя на рост цен, профсоюз горняков требует повышения тарифных ставок. Но как, за счет чего этого добиться? Забастовки ведут к падению угледобычи. Впору ставить вопрос об импорте угля. Из каких средств повышать зарплату?

Другая проблема – работа металлургических предприятий. Резко сократились поставки коксующегося угля из Воркуты. Там тоже бастуют шахтеры, а своего коксующегося угля в Донбассе практически нет.

– Понять людей можно, – продолжал Миронов. – Были всем, стали ничем. От высокой зарплаты – к полунищенскому существованию. У нас теперь как в Европе: митинги, забастовки. Очень переживают шахтеры падение достатка. Наверное, больше, чем другие. Начало перестройки поддержали с энтузиазмом, а теперь клянут Горбачева на чем свет стоит.

Миронов находился в сложнейшем положении. Трудовой путь он начинал в шахте. Изучил все тонкости горняцкого дела, побывал, и не раз, на всех шахтах Донбасса. Но когда начались забастовки, стачком повернулся к нему спиной. К его мнению перестали прислушиваться. Даже разговора не получалось, не то что «консенсуса». Как партийный лидер, он был готов к любому диалогу, к самому острому разговору, к совместному поиску решений. Но его бывшие коллеги-шахтеры перестали доверять руководству.

– Я на шахтеров не в обиде, – пояснил Миронов. – В начале перестройки они своим примером вывели миллионы людей из спячки. Но увлеклись, поддались эйфории легких перемен. На этом, думаю, и сломались. Попробуй им теперь объясни, что реформы – дело долгое и трудное. Нельзя за пятьсот дней изменить общественный строй, который складывался десятилетиями. А про деньги, которые нужны на эти реформы, и говорить не буду.

Было заметно, что проблемы угледобывающей отрасли по-настоящему волнуют его. Он глубоко понимал корни зла. Я слушал не перебивая. «У нас, как и везде, требуют самостоятельности. Прямо помешались на ней. Но на что она им сдалась? Не раз пытался объяснить: станете самостоятельными, значит, за все будете платить из своего кармана: за крепежный лес, металлоконструкции, оборудование, вагонетки. А уж о льготных путевках в санатории забудьте и думать».

Среди потенциальных опасностей секретарь обкома назвал и грядущую безработицу «Нерентабельные шахты надо, конечно, закрывать. Но что предложить людям, потерявшим работу? Открывать новые предприятия? Такие замыслы были. Кое-что сделали. В местном бюджете нашли деньги на перепрофилирование, обучение новым профессиям. Но этого мало. Можно досрочно отправлять на пенсию. Но это тоже не выход».

Я спросил об отношении в области к экологическим проблемам. Миронов ответил, что положение тяжелое, но серьезных возмущений пока нет. Ко многому люди просто привыкли. Хотя болеют и взрослые, и дети. Разумеется, нужны радикальные оздоровительные меры. Но опять же, где деньги?

Вечером в гостинице отметил в блокноте основные темы завтрашнего выступления перед шахтерами. Заранее составленными текстами пользуюсь редко – в основном в официальных случаях. А здесь тем более был нужен доверительный разговор.

Наутро беседовал с партийными работниками, председателем областного Совета народных депутатов. Во второй половине дня поехал с помощником на встречу с активом области. Конференц-зал был заполнен до отказа. Все окна открыты, но от духоты это не спасало – на улице плюс тридцать. Для Донецка с его экологией температура не самая лучшая.

Меня представили, дали слово. Вкратце рассказал о политическом положении в стране, о значении нового Союзного договора. По первой реакции зала было видно: мои доводы в пользу Союзного договора здесь принимают. Восточная Украина всегда была тесно связана с Россией. В Донбассе, в отличие от западных областей Украины, сепаратистских настроений не существовало.

Продолжая выступление, подчеркнул, что конфронтация усугубит и без того тяжелое положение в стране. Для преодоления опасных, разрушительных тенденций важно крепить связь Советов, партийных организаций с массами, рабочим движением, позитивными общественными силами и самодеятельными формированиями трудящихся. Наше общество устало от конфронтации, настало время единения и совместного движения вперед.

Сказал и о том, что снятие экономической напряженности невозможно без примирения интересов разных социальных групп.

– Наглядный пример – шахтеры, – подошел я к ключевому пункту. – Пусть на меня не обижаются. Когда они добиваются немедленного повышения своей отраслевой зарплаты, преимуществ в снабжении, то обирают своих же ближних. Хорошо, когда люди осознают собственные интересы, готовы их отстаивать. Но не надо делать это за счет других. В стране живут не только шахтеры. Что будет, если вслед за ними потянутся врачи, учителя, металлурги? Они ведь тоже имеют право на достойную жизнь.

Потом долго отвечал на непростые вопросы. Спрашивали об отношениях Ельцина и Горбачева, об экономических мерах правительства. Потом еще около получаса беседовал с теми, кто задержался в зале. Вечером правил стенограмму выступления для публикации в местной печати. Организацией освещения моего визита в СМИ занимался секретарь Донецкого обкома КПСС по идеологии Петр Симоненко. Делал это профессионально и оперативно. Позже, после распада Союза, он стал первым секретарем ЦК Компартии Украины, возглавил фракцию коммунистов в парламенте, занимал в этой высокой должности последовательные конструктивные позиции.

Утром следующего дня поехали к шахтерам Горловки. У шахтоуправления нас уже ждали. Надели спецовки, каски, спустились в шахту. Чуть отойдя от главного тоннеля, оказались в штреке. Невольно вспомнилось знакомое. Но здесь я еще раз понял, какому риску подвергают себя каждую минуту горняки в забое. Это в роскошном московском метро, облицованном мраморными плитами, не видишь, что над тобой нависают тысячи тонн грунта. В шахте иначе. По узкому штреку приходится передвигаться в полусогнутом положении. Под ногами вода, сверху капает. Сыро, холодно. Глыбы породы удерживаются крепежным лесом и металлоконструкциями. И не все в идеальном состоянии.

Коварный враг шахтера – газ. Вот его сразу не распознаешь. А когда распознаешь, то уже поздно что-либо предпринять. Вот почему так высоко всегда ценился труд горняка. Впрочем, как и метростроевца. Раньше в пятьдесят пять лет они имели право на хорошую пенсию. А что теперь?

В забое состоялся разговор с шахтерами. Они не уходили от живого общения. Возможно, подействовал мой уверенный, вполне горняцкий вид – в каске, спецовке, с лицом, измазанным угольной пылью. А может быть, просто говорил искренне. Во всяком случае, слушали не перебивая. Хотя по выражениям лиц трудно было определить, что за этим стоит: внимание или недоверие.

Я пытался, как мог, убедить шахтеров, что их стремление к самостоятельности, с одной стороны, вполне нормально. Проводимые в стране реформы как раз и нацелены на то, чтобы помочь инициативе трудовых коллективов. Но не следует при этом считать разгосударствление самоцелью. Практически во всех странах, за исключением США, угольная отрасль убыточна, подпитывается государственными дотациями. Другое дело – решить вопрос, кто должен быть реальным хозяином на шахте: министерство или трудовой коллектив. Эти мысли, кажется, пришлись шахтерам по душе. Обстановка несколько разрядилась. Когда поднялись наверх, члены забастовочного комитета уже накрывали скромный обеденный стол. Пригласили и Миронова. Там же был и первый заместитель министра угольной промышленности Щадова – он прилетел в Донецк днем раньше.

На этом знакомство с шахтерами не закончилось. После обеда отправились в знаменитую Макеевку. В шахтерском клубе, где было запланировано выступление, меня встретили вначале настороженно. Сказал примерно то же самое, что и шахтерам Горловки. Отвечал на вопросы. Постепенно напряжение спало, так что расстались дружелюбно. В Донецк вернулись ближе к полуночи, подвели итоги встреч и бесед с шахтерами. Впереди было воскресенье. Миронов предложил остаться еще на один день – осмотреть местные достопримечательности, немного отдохнуть. Поблагодарив за приглашение, отказался. В Москве, судя по отрывочным сведениям, нарастало какое-то напряжение.

Бывший с нами замминистра угольной промышленности тоже не смог остаться в Донецке на воскресенье. Сказал, что из Москвы звонил Щадов и велел «срочно возвращаться». Правда, я не придал тогда этим словам особого значения – обычное дело, министр вызывает своего заместителя по каким-то неотложным делам. И только позже вспомнил, что произнесено это было каким-то странным тоном. Теперь понимаю, что Щадов, вероятно, был, что называется, в курсе назревавших событий и собирал своих людей, которые могли понадобиться в любой момент.