На старой площади

Уже состоялись «бархатные революции» в странах Восточной Европы. В СССР появились новые политические силы. Вместо островков оппозиции возникали целые континенты. Некоторые республиканские партийные организации уже целиком дрейфовали в сторону от КПСС, от союзного Центра.

Тактика руководства президентскими структурами в то время состояла, вероятно, в том, чтобы, сохраняя формальную связь с КПСС, проводить политику, совершенно независимую от нее или даже идущую вразрез с ее установками.

Вскоре началось нездоровое соперничество между кремлевскими Советами: Президентским советом, Советом глав республик, Советом безопасности. И кажется, это было вызвано не столько амбициями отдельных лиц (Горбачев мог в любой момент их нейтрализовать), сколько непродуманным разделением самой верховной власти, что привело к неизбежному соперничеству и столкновениям внутри ее.

Ненормальность обстановки была слишком очевидной, чтобы не замечать этого. Однажды после затянувшегося до полуночи заседания Верховного Совета (заседания тогда часто продлевали) руководство собралось в так называемой комнате президиума, где обычно накрывали стол с чаем и бутербродами. Все были в напряжении. Разговор зашел о том, где и как принимаются ключевые государственные решения. В это время в комнату зашел Горбачев и с ходу спросил:

– А вообще этот Президентский совет нам нужен?

– Да зачем он нам? – откликнулся тут же один из участников беседы, Ислам Каримов, будущий президент Узбекистана. Он возглавлял тогда компартию Узбекистана и был членом Политбюро.

Горбачев ничего не ответил, хотя было видно, что у него есть на этот счет свое решение.

На следующий день, когда собрался Президентский совет, он неожиданно объявил: «Прошлой ночью собиралось Политбюро. Все высказались за упразднение Президентского совета». Такое заявление усиливало напряженность и недоверие.

Создание новых властных структур вначале воспринималось как радикальная перестройка государства и партии, как подготовка их к работе в условиях парламентской демократии. Что произошло потом? Свои начали побивать своих. Уйдя в Кремль, забрав с собой часть аппарата ЦК, иные бывшие сановники КПСС больше не помышляли об укреплении партии. Как говорится, попросту «кинули» ее. Они окончательно отвернулись от партии, противопоставляли себя ей и влияли соответствующим образом на Горбачева, что само по себе было необъяснимо.

В таких условиях надо было организовывать работу на своем направлении. ЦК покидали опытные работники. Они уходили в президентские структуры. Было уже трудно привлечь нового толкового человека на работу в центральный аппарат партии. Однако мне все же удалось сохранить большую группу высококвалифицированных специалистов, объединенных пониманием важности своей работы.

Именно после XXVIII съезда работники ЦК начали чаще выезжать на места. Задача состояла в том, чтобы выяснить настроения в парторганизациях, узнать, что, по их мнению, надо делать в первую очередь.

Когда наши сотрудники начали возвращаться из командировок, выяснилось, что на местах имеют смутное представление о том, что же на самом деле происходило на съезде. Согласно принятым документам, продвижение к рыночным отношениям становилось одной из важнейших задач партии. Но в первичных организациях восприятие рынка как ведущего экономического принципа оставалось неоднозначным. Одни боялись и не хотели перемен, другие надеялись на них, как на панацею. Еще один важнейший вопрос, требовавший разъяснений, – взаимоотношения партии и Советов. Немало активистов полагало, что к КПСС по-прежнему предъявляются требования времен Брежнева, Андропова, Черненко. Необходимо было объяснять, в чем заключается новая роль партии в реформирующейся политической системе. Очень важно было вовремя осознать, что КПСС – это уже не главный распорядитель в государстве, а партия – в собственном смысле слова – организация с четкими программными целями и дисциплиной, которая влияет на политику государства через своих представителей в его органах. Это была сложная задача, и, как ее решать на практике, вряд ли кто-либо знал в те дни. К тому же шаги в сторону плюрализма воспринимались большой частью партактива как вынужденный уход из государственных и общественных органов. В такой ситуации переосмыслить предстояло очень многое. Надо было объяснить, что такое теперь членство в партии, партийная работа и влияние, показать, зачем вообще нужны теперь политические организации, если новое, «правовое» государство возьмет на себя роль гаранта прав граждан, станет проводить социально ориентированную политику, обеспечит всем равный доступ к средствам массовой информации.

После съезда я договорился с главным редактором «Правды» Фроловым о том, что в течение ближайших недель газета опубликует развернутые материалы по всем решениям, принятым съездом. В те дни «Правда» была не единственной нашей опорой в СМИ. Изданий, которые интересовались партийной жизнью и публиковали о ней объективную информацию, было немало. Однако за годы перестройки СМИ серьезно изменились. Летом 1990 года вступил в действие закон СССР о печати, гарантировавший свободу распространения информации. Освещение решений съезда в прессе отличалось большим разнообразием. Разноголосицу подпитывал газетно-журнальный бум, начавшийся после принятия закона о печати. Уже к концу года Госкомитет по печати СССР зарегистрировал 1250 периодических изданий. 450 изданий прошли регистрацию в Министерстве печати и информации РСФСР, свыше 200 – в Московском Совете народных депутатов.

На что напирала новая пресса? К моменту моего избрания в Политбюро очень популярной была тема партийно-государственных привилегий, причем ее сознательно инициировал сам Ельцин, который для этого проехал в троллейбусе и завел медицинскую карту в обычной районной поликлинике.

В первые же дни пребывания в новой должности я убедился, что пресловутые привилегии, о которых много писали газеты, остались в прошлом. Члены Политбюро передвигались по столице на отечественных «Волгах». У нас не было, как у наших предшественников, персональной охраны. Мы летали в командировки рейсовыми самолетами и получали зарплату лишь в 1200 рублей, что не было ни привилегией, ни чрезмерно высоким по тем временам заработком. Правда, сохранялось право пользования дачей, но уже не персональной, как раньше, а общей, в дачном поселке.

Разумеется, публикации на тему номенклатурных привилегий, которых уже не существовало, как и самой номенклатуры, вызывали чувство досады. Но времени на выяснение отношений не было. Важно было как можно быстрее наладить рабочий диалог с руководством новых популярных изданий. Идеологический отдел ЦК не мог директивно влиять на работу «некоммунистических» средств массовой информации. Немыслимо было указывать журналистам, о чем и как писать, на что обращать внимание читателей, какие мнения публиковать.

Первое совещание с главными редакторами ведущих СМИ я провел уже 24 июля 1990 года, через десять дней после избрания секретарем ЦК. Начал со слов о нелегком труде редактора. Выразил признательность всем, кто освещал работу партийного форума. Наконец, сообщил, что в гостинице «Октябрьская» в Москве открывается постоянно действующий пресс-центр ЦК КПСС, где я как секретарь ЦК буду регулярно выступать.

После этого стали задавать вопросы. Один из самых острых – о массовом выходе из партии. Я предостерег от одностороннего освещения этого процесса. Действительно, в 1989 году из КПСС по собственному желанию вышло 136 тысяч человек, за шесть месяцев 1990 года – свыше 366 тысяч человек. Пресса подробно писала об этом. Но при этом умалчивалось, что только в 1989 году в партию вступили 313 тысяч новых членов. Другими словами, за тот год число коммунистов выросло, но многие издания этого «не заметили».

Руководители СМИ были крайне обеспокоены навалившимися на них экономическими и финансовыми трудностями. В то время поднимались цены на бумагу, росла стоимость типографских услуг. Некоторые издательства чувствовали, что рискуют вскоре не свести концы с концами. В десяти – двенадцати регионах партийные типографии отказались печатать молодежные издания. Даже «Комсомольская правда» – самая массовая молодежная газета в СССР – столкнулась с серьезными проблемами. Положение тогда удалось поправить. Областным комитетам партии, которые курировали деятельность типографий, находящихся в собственности КПСС, по моей инициативе было рекомендовано не допускать пренебрежительного отношения к молодежной прессе.

Первое совещание с руководителями СМИ показало, что проблем у журналистов достаточно. Возникало много вопросов, связанных с правом собственности на издания, полиграфические базы. Ситуация в партии, политические оценки текущих событий также всех интересовали. После двухчасового разговора было решено проводить подобный обмен мнениями каждую неделю.

Атмосфера наших встреч соответствовала духу времени. Не было директив, императивных указаний. Правда, постепенно аудитория «вымывалась». Если сначала в совещаниях участвовали представители почти всех общесоюзных газет, то впоследствии руководители ряда изданий – «Комсомольской правды», «Известий» и некоторых других – почти перестали приходить на Старую площадь. А мы перестали их приглашать, полагая, что свободная пресса вправе самостоятельно выбирать источники информации.

Постоянный, заинтересованный контакт с ЦК поддерживали только некоторые СМИ. Чаще, чем с другими главными редакторами, приходилось общаться с председателем Гостелерадио Кравченко, генеральным директором ТАСС Спиридоновым, главным редактором «Труда» Потаповым. Заходили и другие, однако возможность в полной мере опираться на прессу была ограниченна.

Режим работы был почти экстремальный. Чуть ли не ежедневно Горбачев, иногда в час ночи или позже, звонил мне домой и начинал отчитывать на повышенных тонах: «Ты понимаешь или нет, в газетах про нас снова измышления!» Было очевидно, что Генсек, он же главный архитектор многопартийности и плюрализма, не был готов к восприятию новой неординарной ситуации. Оппозиция же в поисках компромата не останавливалась ни перед чем. Так было сфабриковано и вписано в стенограмму Пленума ЦК мифическое возмущение Б.Н. Ельцина по поводу «вмешательства» в дела Московского горкома КПСС со стороны Раисы Максимовны Горбачевой, хотя ничего подобного, то есть ни «возмущения», ни тем более «вмешательства», не было.

Вскоре российское руководство приняло решение о создании в РСФСР собственного телевидения. В тот же день я обсуждал этот вопрос с тогдашним председателем Гостелерадио СССР Михаилом Ненашевым. Его реакция на указ Президиума Верховного Совета РСФСР была абсолютно четкой. Вопрос о российском телевидении назревал давно. Оно тогда не имело ни собственной материально-технической базы, ни организационной структуры. Однако Ненашев был категорически против передачи российским коллегам телевизионного оборудования Гостелерадио.

– Делить нечего, – говорил он, – техника старая, к тому же ее мало.

По его словам, предложения Гостелерадио по развитию российского телевидения уже несколько месяцев лежали на столе у Ельцина. Ненашев предлагал развивать структуру канала «Советская Россия». Утверждал, что до конца года вещание можно довести до пяти-шести часов в сутки.

– А если построить новый комплекс для российского телевидения?

– Такой вариант просчитывался. Потребуется не меньше пяти лет. Проще перестроить один из павильонов ВДНХ и подтянуть из Останкина коммуникации. За год можно управиться.

Мы говорили и о других решениях. Перед встречей со мной Ненашев консультировался с коллегами в республиках. По его словам, отделения Гостелерадио восприняли российские предложения без энтузиазма. Для них это означало сокращение собственного вещания. Поэтому он предлагал проработать возможность создания спутникового канала с четырех-шестичасовой трансляцией на Россию.

Проблемы российского телевидения обсуждались не только в моем кабинете. Ельцин пытался согласовать этот вопрос с Горбачевым. Дело в том, что несколько ранее Президент СССР издал указ, в котором любые акты республиканских, краевых, областных органов, принимаемые без согласования с Советом Министров СССР и направленные на изменение правового и имущественного положения Гостелерадио, объявлялись недействительными.

Цена вопроса о телевидении была чрезвычайно высока. Все понимали, что, учитывая противостояние между Горбачевым и Ельциным, может возникнуть новое обширное поле для обострения конфликта, в который будет втянуто все общество. Но компромисс был найден. Гостелерадио выделяло время для вещания, а приобретение техники оставалось за российским телевидением.

31 января 1991 года секретарем ЦК был избран П.К. Лучинский. Ему было поручено заняться СМИ. Это было правильное решение. Знали друг друга давно и действовали слаженно.

За время работы на Старой площади я побывал во многих уголках страны, беседовал с людьми разных профессий, национальностей, политических взглядов. Со многими удавалось находить общий язык.

Но и непредвиденных трудностей было немало. У Союза писателей России возникли проблемы: негде было проводить съезд. Не было ни помещения, ни возможностей для аренды. А поскольку партия властных рычагов уже не имела, было нелегко помочь писателям, обратившимся за помощью в ЦК. В конце концов помещение для съезда по моей просьбе предоставил Театр Советской армии. Через некоторое время состоялась встреча с председателем Союза писателей Сергеем Владимировичем Михалковым. У нас состоялась обстоятельная беседа, а позже начались регулярные встречи с писателями.

Из всех творческих групп в самом сложном положении оказались художники. Я узнал об их проблемах от живописцев Андрея Васнецова и Таира Салахова – руководителей Союза художников СССР. Из-за высоких налогов на продажу картин художники практически лишились средств к существованию. А других источников доходов подавляющее большинство не имело. Положение было настолько серьезным, что Союз художников – один из крупнейших творческих союзов страны – готовился вывести людей на улицу. Чтобы помочь им, мы стали добиваться через Президиум Верховного Совета СССР установления налоговых льгот для живописцев. Через некоторое время вопрос был решен положительно.

Одними из первых о встрече со мной как с членом нового Политбюро попросили секретари ЦК ВЛКСМ. Сказали, что есть молодежные проекты, которые можно было бы реализовать совместно. Я принял их в тот же день. Всегда интересовался проблемами молодежи.

Часто с теплотой вспоминаю студенческие годы. Охотнее отдаю предпочтение тем, кто в молодости был молодежным лидером. Потому что по собственному опыту знаю, что значило находиться в гуще бурлящей молодежной среды, крепко держать данное слово, постоянно работать над собой…

А тогда, на Старой площади, нередко помогал опыт, приобретенный в молодые годы на международной и дипломатической работе.

Осенью 1990 года в Московском государственном университете имени М.В. Ломоносова проходило Всесоюзное совещание преподавателей общественных наук. Я приехал туда из аэропорта Быково, сразу после того, как рейсовый самолет Ан-24 привез меня из командировки в Пензу. Профессора, доценты, преподаватели, которые ждали меня в МГУ, – около семисот человек, были непростой аудиторией. Можно было ожидать любых вопросов. Начал встречу кратким рассказом о своей поездке в Пензу, об интересных людях, которых встречал там. Создалась непринужденная атмосфера, мы легко перешли к непосредственной теме нашего совещания, заинтересованно обсудили актуальные теоретические проблемы и вопросы вузов. Беседуя после встречи с министром образования СССР Ягодиным и ректором МГУ Логуновым, узнал, что оба они – выходцы из Пензенской области. Это была еще одна приятная новость, упростившая наше общение.

В первые же дни работы на Старой площади я встретился с вице-президентом АН СССР Владимиром Николаевичем Кудрявцевым и еще несколькими академиками. Больше трех часов беседовали о проблемах отечественной науки, в особенности гуманитарной, переживавшей не лучшие времена. Не хватало финансирования, сворачивались исследовательские проекты, ученые уходили в коммерцию, уезжали за рубеж. Мы задумали тогда провести Пленум ЦК КПСС по социальным проблемам ученых и организации науки. Вместо этого было подготовлено, а затем принято специальное постановление Политбюро в поддержку Академии наук СССР.

С академиком Кудрявцевым мне удалось наладить надежные рабочие отношения. В течение длительного времени под его руководством в ЦК работал специальный семинар, на котором с докладами выступали известные философы, историки, политологи, специалисты по межнациональным отношениям. Обсуждались дискуссионные проблемы демократического социализма.

7 января 1991 года в Академии общественных наук при ЦК КПСС прошло совещание партийных работников, занимавшихся проблемами политической и идеологической работы, вопросами образования, науки и культуры. Я принял в нем участие. По традиции выступлениями членов Политбюро открывались все совещания партийных работников, регулярно проводившиеся в Москве. Методика подобных мероприятий была отработана до мелочей. Но то совещание было необычным. Мне пришлось предельно откровенно говорить о том, что без новых подходов партии не решить сложных задач модернизации народного хозяйства и повышения уровня жизни населения. Я стремился убедить участников встречи в том, что цели, поставленные на перспективу, безальтернативны. Мы должны распрощаться с жестко регламентированной, централизованной командно-административной экономикой. Никогда больше не будет по инерции политического монополизма. Надо четко осознать это и стремиться сохранять лидирующее положение партии в новых условиях.

Хорошо помню атмосферу этого и других совещаний. Не было заранее подготовленных текстов, не было предварительно утвержденных списков выступающих. Каждый свободно высказывал личную точку зрения. Особенно откровенно говорили ораторы, приехавшие с мест. Тогда по стране прокатилась первая «перестроечная» волна забастовок, открытых, настойчивых проявлений недовольства. Представители местных организаций хорошо понимали объективные истоки этой критики и искренне стремились исправить положение. Именно они наиболее эмоционально делились своими тревогами, высказывали наболевшее, ставили «неудобные» вопросы, вносили конкретные предложения, касающиеся политики и экономики.

Мы в Политбюро, секретариате ЦК постоянно выступали за то, чтобы звучали темы гражданского согласия, демократического состязания, ненасилия в политике. При этом главным для нас было не сохранение своих организационных структур, как пытались представить дело наши оппоненты, а оптимальное осуществление принципиально новой функции партии – реализации социалистических принципов в условиях правового государства. Нельзя было позволить оппозиции расшатать общество до основания.

Обновленная партия могла бы еще долгие годы оставаться наиболее влиятельной силой в СССР. Но для этого ей было очень важно вовремя осознать себя современной политической партией. Хорошо зная положение политических партий и методы их деятельности в десятках стран, на Западе и Востоке, в которых побывал в предыдущие годы, я старался привнести этот опыт в наши дела.

Однако найти свое место в формирующейся политической системе было непросто. Слабым местом партии оставались отношения с рабочим классом. Чувствовалось, как растет дистанция: рабочие все больше отдалялись от партии. Допускалась, вероятно, одна из серьезнейших ошибок. Надо было глубже понять экономические проблемы шахтеров, железнодорожников, энергетиков, работников военно-промышленного комплекса. Рабочий класс выдвигался на передний край политической борьбы, а большинство партийных работников отсиживалось в это время в своих кабинетах. Они сначала не заметили, а потом недооценили значение ухода рабочих из наших организаций. А между тем это было очевидно уже на примере шахтеров, которые бастовали по всей стране – в Кузбассе и на Урале, в Донбассе и Воркуте. Причем некоторые министры поняли это раньше политических лидеров. Хорошо помню, как эмоционально выступали министр угольной промышленности Щадов, министр железнодорожного транспорта Конарев, обращая внимание на тяжелейшие проблемы людей труда, подчеркивая открыто, что партия теряет рабочий класс со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Но как подступиться к рабочему движению? Крайне важной в этом смысле являлась организационная перестройка партийного аппарата. В КПСС продолжали действовать старые организационные принципы, работали райкомы, обкомы и т. д. Те же кузбасские шахтеры, развернувшие широкое движение протеста, отторгали эти структуры. Там весьма активно «работал» лидер Демократической партии России Николай Травкин. Ему удалось перетянуть на свою сторону часть авторитетных кадровых рабочих.

Перед Майскими праздниками в 1991 году я отправился на юго-восток от Москвы – в Рязанскую область. Это была не праздничная поездка. Хотел побывать на обычном российском заводе, попытаться найти ответы на волнующие меня вопросы. Какой должна быть «рабочая» политика партии, как привлекать на свою сторону рабочих после того, как в партийном аппарате были упразднены отраслевые отделы, а КПСС полностью отказалась от выполнения хозяйственных функций? В Рязань меня пригласил первый секретарь местного обкома партии Л.И. Хитрун. Сказал, что рабочие ждут открытого, честного разговора. Мною двигал и чисто человеческий интерес. Чем дышит российская глубинка?

Некоторые выводы из той поездки я для себя сделал. Говорил о них на июльском Пленуме: «В стране появились новые формы рабочего движения. Но Центральный Комитет не уделяет им достаточно внимания. Недостаточно активно вырабатываются новые политические методы работы, направленные на установление прочных связей партии с разными социальными слоями, массовыми движениями». То же относилось и к внутрипартийной жизни. Нельзя было упускать ни одного ростка партийной инициативы «снизу». В Рязани я столкнулся с такими инициативами, был удивлен и обрадован: здесь проводились массовые кампании по поддержке партийной печати, ветеранам партии оказывалась материальная помощь.

На следующий день после посещения завода, побывав на праздничной Первомайской демонстрации, поехали в совхоз «Новая жизнь». По дороге остановились. Внимание привлекли необычно смотрящиеся с проезжей части здания. Оказалось, в рязанском совхозе «Пионер» идет строительство поточным методом монолитных жилых домов. «Добрая примета, – сказал Хитрун. – Где-то кипят политические страсти, а жизнь идет своим чередом».

Через полчаса сидевший на переднем сиденье помощник сообщил, что мы у цели. Обошлись без опоздания, но зал правления совхоза уже был полон. Меня узнавали, здоровались, я отвечал на приветствия.

Разговор начал директор хозяйства. Он официально представил меня и Хитруна. Поздравили с Первомаем, рассказали о том, как проходят майские торжества в Рязани. Помню, как просветлели лица, когда я сказал об уважении к нелегкому крестьянскому труду.

Все же главной темой разговора была политика. Кратко обозначил специфику текущего момента. Сообщил об апрельском Пленуме ЦК КПСС, о драматических эпизодах, когда положение Горбачева казалось висящим на волоске. Было много вопросов о многопартийности, о будущем страны. Отвечал в том смысле, что общество разбушевалось и его надо ввести в нормальное русло. Но это ни в коем случае не означает отката назад. Хотя кое-кто из сидящих в зале выглядел равнодушным, большинство, полагаю, разделяло мое убеждение, что в основе всего, что окружает человека, лежит великое понятие труда. И на пути созидания мы – все вместе, сообща – можем добиться многого.