«Любить по-русски»

«Любить по-русски»

К этому фильму меня подталкивал Кто-то…

Этот Кто-то словно сопереживал мне в моих болезненных раздумьях о начавшейся новой жизни. Я чувствовал его постоянно рядом. А он, словно не отпуская меня, шептал по-доброму, неназойливо… Казалось, он даже просил меня: «Не отчаивайся, не торопись, оглянись-осмотрись… Вдумайся… Может, стоит неистраченную энергию направить в будущее?.. Жизнь ведь продолжается…»

А меня в этой новой жизни многое повергало в отчаяние, рождало мучительные мысли о том, что не все ладно у нас… Будучи делегатом XXVII съезда КПСС, я с душевным подъемом принял звучавшие с трибуны слова нового Генерального секретаря М.С.Горбачева «гласность», «плюрализм», «новое мышление» (пусть и с ударением на первый слог)… Но при этом вызывало недоумение, сомнение завитавшее вдруг определение о новом пути развития нашей страны — «социализм с человеческим лицом». И невольно возникал вопрос: «А раньше-то что было? Вроде же мы его построили?..» Ведь Л.И.Брежнев утверждал это, говорил об уже готовом, «развитом социализме»… Помнилось и бойкое утверждение-обещание Н.С.Хрущева: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме…»

А жизнь, вопреки утверждениям и обещаниям, хирела на глазах. В стране все явственнее ощущался недостаток продовольствия. Полки даже столичных магазинов становились стерильно пустыми. И если «выкидывали» что-либо из продуктов в Москве, то столичное торговое пространство тут же заполнялось живущими впроголодь людьми из Тулы, Рязани, Твери, Смоленска, Владимира… Все электропоезда разносили по Центральной России один запах — колбасный… Колбаса сомнительного качества становилась мерилом, символом относительно сытого существования…

Я не из тех, кто умилялся, когда меня узнавали на улицах. Но в конце 80-х годов, признаюсь, нередко ловил себя на мысли: «Хоть бы узнали». Это когда, переборов себя, зажав в кулак гордость, стыдливость, заходил в магазин через служебный вход с надеждой отовариться… Случался и бартерный обмен на какой-нибудь свиноферме, птицефабрике, в колхозе или совхозе: я — полуторачасовой сольный концерт, мне — картошку, капусту, морковь…

Да, так было…

Поневоле приходилось ковыряться в мозгах, чтобы понять необъяснимое, несовместимое… Ну, например, как было не поразиться, не удивиться тому, что бросалось в глаза, когда я побывал в то наше застойно-непристойное время в ГДР и в ФРГ. Глухому было слышно, слепому было видно, что эти два германских государства живут хоть и рядом, но словно на разных планетах. Уровень жизни в ФРГ был намного выше, чем у немцев, живших в ГДР. Может, потому, несмотря на опасность попасть под пули, лезли восточные немцы через Берлинскую стену к своим западным братьям?

И снова вопрос — почему? Я не политик, не социолог, не экономист. Я не мог, не брался давать глубокий анализ этому. Но ведь нельзя было не видеть, что у немцев — одна история, одна родина — Германия, один язык, одна культура, наконец, общее для всех поражение в войне, общие разрушения… Но одна часть немцев после войны пошла развиваться через свободный рынок, другая (ГДР) пошла нашим путем, социалистическим…

Не мог я обосновать все это экономически, политически, но для меня становилось ясно, что путь наш неверен. И жизнь каждый день подбрасывала мне пищу для сомнений…

Почему СЭВ (Совет Экономической Взаимопомощи) при первой же возможности распался с такой легкостью? И ни одна из стран социалистического содружества не пошла прежним путем, не сказала: «Социализм — это прекрасно». Все радостно разбежались, кинулись в объятия западного мира.

А с какой легкостью, словно карточный домик, после встречи в Беловежской Пуще лидеров трех республик развалился «великий, могучий Советский Союз», «созданный волей народов», как пелось в нашем гимне!..

Кто сейчас осмелится утверждать, что народы бывшего СССР, получившие суверенитет, обрели все блага жизни? Суверенитет — вещь очень дорогостоящая… Но лихо разрушали старое (я не говорю — лучшее, потому немногие испытывают ностальгию), а вот как строить новое, «прорабы перестройки», реформаторы понятия не имели… Сначала сделали, потом стали думать… А народы окунули в омут. Кто догреб до берега — «новым русским» зовется… Кто-то еще барахтается что есть мочи… Но больше тех, кто уже выбился из последних сил…

Вот и скажет мой герой Мухин (из фильма «Любить по-русски»): «Так, как жили, — жить нельзя! Но так, как живем сегодня, — невозможно!»

Горькие мысли мучили меня. Я понимал, что жили мы неладно, то страшное, что было в истории нашего государства, вызывало у меня боль. Мне становилось ясно, что шли мы не тем путем. Хотя я и остаюсь при убеждении, что коммунизм — это прекрасная идея. Это самая, на мой взгляд, совершенная форма общественного бытия. Нет, она не утопична, хотя и говорят, что она неосуществима. Просто мы до нее не доросли. Это идея не завтрашнего дня, а далекого будущего, может, отделенного от нашего времени тысячелетием. Ведь священные книги самых разных религий призывают к одному и тому же — к братству. Мы же дети одной планеты, одного Бога — Высшего Разума… И не должно быть между жителями одного дома распрей.

Так что не идея, которую предложили нам, виновата. Виноваты те, кто ее использовал для своих целей. Может, сознательно, а может, и по незнанию интерпретируя ее по-своему, и весьма просто. Вот нам и обещали рай еще при нашей жизни, обещали потому, что ни один из наших руководителей не прочитал (уверен в этом) до конца и с должным вниманием книги идеологов коммунизма. Хотя и те во многом ошибались…

Да разве только эти мысли не давали мне покоя? Однако высказывать их я не решался — не был уверен, что гляжу в корень проблем. Но прежние пафос, энергия борьбы, искреннее желание приблизить лучшую жизнь стали во мне заметно угасать. В ту пору я презирал, даже ненавидел себя. Меня мучила совесть оттого, что мне в свое время не хватило мужества защитить хорошие картины, которые «казнили» на парткоме. Когда на экранах появились фильмы Р.Быкова «Чучело», В.Абдрашитова «Парад планет», ряд других прекрасных картин, их сочли «странными» и назначили идеологическую проверку деятельности киностудий. А я промолчал, когда надо было встать и защитить их — пусть и одному среди всех членов парткома. Ведь я понимал, где, как и кем готовилась эта «казнь» талантливых работ талантливых режиссеров…

Вот почему я не возвращаюсь в партию коммунистов, и когда мне сказали, что начинаются выборы и мне надо участвовать в этой кампании, я ответил отказом: сказал, что теперь не с ними, хотя я и был членом компартии с 1946 года. Вы сначала покайтесь: и за расстрел царской семьи, и за то, что Россия устлана костями миллионов погубленных ни за что людей, лучших людей России. Докажите, что вы теперь другие коммунисты… Но нет, молчат…

И, отвечая одному очень приставучему журналисту, я сказал: «Партбилета я не порвал. Он слишком дорог мне, я с ним прожил пятьдесят лет. В нем такая сила любви к своей Родине, к народу… И мечта… Теперь, когда все рухнуло, я создал свою партию. И я — единственный ее член и генеральный секретарь. Называется она ЖПСС!»

Журналист опешил…

Расшифровываю: Жить По Собственной Совести… Это название, конечно, шутка, но я живу по этому названию всерьез…

Новая жизнь, реформы даровали народу свободу. Ликовать бы! А меня терзало другое, в душу вползал страх: так ли мы ее понимаем? Умеем ли ею пользоваться? Тогда почему так напористо, даже агрессивно хлынули в нашу жизнь цинизм, хамство, неуважительное отношение к старикам, женщинам, жестокость по отношению к детям?.. Почему с экрана, со сцены вытолкнули любимых героев из народа — рабочих, крестьян, учителей, врачей?.. Как могло случиться, что в открытые шлюзы весьма своеобразно понятой «свободы» понеслась мутным потоком всякая гадость, нечисть, пошлость?..

Меня мучила и другая мысль: как после распада большой страны жить дальше? Я не мог, не хотел поддаваться этому дикому рынку, ставить картины, потакающие низменным страстям, убогим вкусам. Я не хотел делать такие картины, где герои только тем и занимались напоказ, что теперь называют «любовью». Любовью «занимаются» животные, а люди — любят! Любят сердцем. Только это и есть Любовь, достойная Человека! Только такая Любовь и держит мир…

Вообще-то я неразговорчив (особенно если трезв). Таю от удовольствия, слушая умных рассказчиков и… анекдотчиков, вралей… В Малом театре я заслушивался Иваном Любезновым. Свои фантазии он начинал обычно так: «Вот на днях со мной был такой случай…» И как изобретательно, ярко, образно, сочиняя на ходу, он врал!..

С началом реформ я и нетрезвый умолк! Если и пытался выложиться перед кем-то, то вскоре стал понимать — не о том и не с тем я говорю. Понимал: свобода слова — это когда и сам с собою, прежним, не согласен. Не согласен со своими прежними поступками, которые совершал, искренне веря, что делаю благородное, как мне тогда казалось, дело… Вот и спорил с собою…

Но спорил и с другими: меня возмущало, угнетало, как быстро и как много новоявленные «демократы» (я сознательно взял это слово в кавычки) выбросили за борт, лишили дела умных, талантливых, профессиональных людей. Выбросили этак походя, обозвав их «перевертышами», «красно-коричневыми», унизив тем, что очернили, перечеркнули все, что было прежде сделано ими хорошего. Этим они оскорбили множество знающих, опытных — настоящих мужиков…

Кстати, оскорбленным чувствовал себя и я: этих мужиков я нес на экран. Мне хотелось, чтобы их больше ходило по земле — честных, совестливых, бескорыстных, живущих для людей. К слову — кто из моих героев строил на наворованное, отнятое у доверчивого народа с помощью различных махинаций себе виллы? Кто плескался в личных бассейнах или в морях там, за «бугром», как они говорят? Не напрягайтесь — не вспомните! Таких я не играл! Я не мог их играть — они мне органически противны… Ненавижу я их и сейчас, как бы они ни пытались себя приукрасить, создавая этот самый «имидж»…

Для меня ценность человечья — в другом! Если народ тебе доверяет — оправдай это всей своей жизнью! И оставайся таким до конца. Ведь есть же эти люди на Руси! Есть! И какое же это счастье — если тебе верят!

Вот с таким персонажем — честным бессребреником — я хотел бы выйти на экран. Но кто напишет теперь о таком? Кто решится пойти против того бурного потока грязи, который забрызгивает белое полотно экрана?

Кто?

Я тогда не подозревал, что на эту же тему думает еще один человек. Он и оказался этим «Кто-то»… Тем, кто подтолкнул меня к новому фильму…

Невеселые мысли, о которых я рассказывал выше, стали еще более грустными во время очередной моей поездки в США. Я был тогда в составе большой группы деятелей культуры, науки, искусства — членов Комитета защиты мира. Это была миссия «народной дипломатии». Из актеров в группу входили Элина Быстрицкая, Василий Лановой, Сергей Бондарчук и я. Руководил большой делегацией — нас было около восьмидесяти человек — прекрасный публицист и драматург Генрих Боровик, который оказался и замечательным дипломатом.

На обратном пути из Америки самолет сделал промежуточную посадку в аэропорту Шеннон в Ирландии. Убранство, дизайн зала, удобства, предлагаемые услуги, невероятное количество самых разнообразных и прекрасных товаров не могли не поразить нас, живших тогда совсем в другом мире. Такого концентрированного изобилия я не видел даже в Америке. Естественно, все кинулись рассматривать, «лизать» витрины — только смотреть, так как денег не было ни у прославленных космонавтов, ни у известных писателей, ни у народных артистов… Разве что какая-нибудь мелочь — так, на мелкие сувенирчики…

Я не пошел смотреть — у меня не было сил видеть этот рай и сравнивать с тем, что ожидало нас через несколько часов дома. Весь во власти грустных мыслей, подавленный, я присел покурить у пепельницы, в которую даже неловко было сбрасывать пепел — так она была хороша.

Ко мне подсел Валентин Черных. Он уже давно и неспроста наблюдал за мной, я это и сам чувствовал, когда видел, что он все чаще посматривает в мою сторону. Как потом выяснилось, он не без причины думал обо мне…

Посидели некоторое время молча — Черных понимал мое состояние. Потом он заговорил:

— Ты что? О чем думы тяжкие?

— Смотрю на этот хрустальный мир и думаю: «Приедем домой и с кем навоз из России выгребать будем?»

Валентин провел ладонью по коротко остриженным волосам и без столь свойственной ему иронии сказал:

— Есть одна идея…

Я понял, что он имел в виду…

Честно говоря, я и не удивился — в такой огромной башке, как у Валентина, всегда крутилось, словно в цементовозе, множество круто замешенных сюжетов, тем, идей. Вот одну из них он, очевидно, и собирался мне предложить. Правда, пока только намеком. Но и это было уже нечто…

Работая с Валентином Черных над экранизацией проскуринской «Судьбы», где он был автором сценария первого фильма «Любовь земная», я искренне доверял его чутью, его способности потянуть именно за ту главную ниточку, на которой держится все произведение.

Да и Черных знал меня не хуже: нам не раз приходилось спорить. Правда, мы давно уже не общались с ним — полагаю, из-за их ссоры с П.Л.Проскуриным. И вот теперь здесь, в аэропорту, этот разговор… К чему это вдруг он, такой авторитет в кинодраматургии, заговорил со мной об идее? Идее фильма… И о какой идее — среди окружавшего нас хаоса, распада привычной нам жизни? Почему он выбрал именно меня? И если это то, о чем, к примеру, говорил Сергей Бондарчук, так это не моя тема…

Дело в том, что во время нашего пребывания в Америке у нас было немало диспутов. Встречались, спорили и русские, и американские режиссеры. И кто-то коснулся идеи поставить фильм о Рерихе. Тогда-то Сергей Бондарчук и признался: «Я об этом давно думал, думаю сейчас и буду думать. Я очень хочу это сделать, но боюсь, что разорю и Индию, и Россию, и Соединенные Штаты». Действительно, столь масштабный исторический фильм о великом человеке требовал больших затрат. Я слушал своих коллег и думал — нет, это не то, что меня волнует в данный момент. Как, например, меня не взволновало бы, предложи мне кто-нибудь поставить фильм об Иване Сусанине или об Илье Муромце… Нет, не наша история, пусть и великая, а современность — современная жизнь России, жизнь моих современников — занимала все мои мысли, терзала мое сердце…

Вот почему, словно боясь обжечься, — а вдруг Черных предложит мне совсем не то, что волнует меня, — я осторожно спросил:

— Идея про что?

— Это долгий рассказ… Поговорим как-нибудь не походя…

— Ну хоть скажи, для кого эта идея?..

Спасибо ему: он знал, что в такой ситуации тянуть с ответом — все равно что стрелять в упор.

— Для вас, Евгений Семенович, — коротко и глядя прямо в глаза ответил Черных.

Я тогда еще не знал, что он думал о том же, что мучило и меня; что ему хотелось, чтобы задуманное им воплотил именно я…

Позвали на посадку в самолет…

Жизнь на «Мосфильме» стремительно менялась. Творческий объединения со своими дирекциями, художественными руководителями, партбюро, профбюро, художественными советами, редактурой враз превратились в самостоятельные студии. «Жанр» возглавил Владимир Меньшов, «Союз» — Владимир Наумов, «Время»— Сергей Бондарчук, «Ритм»— Георгий Данелия, «Слово» — Валентин Черных…

Одним словом, суверенитета каждая студия получила столько, сколько могла проглотить. Свобода творчества, формирование репертуара, организация производства — все в одних руках, худрука. Тысячи работавших мосфильмовцев вскоре узнали, что они вне штата, то есть за стенами студии, что их будут приглашать по мере надобности (или не приглашать совсем) на договор… Собрания, заседания, митинги… Возмущение, ор, истерики…

А я думал об одном — что же этакое вынашивает для меня Черных, если только это была не злая шутка? На всякий случай, чтобы не довести себя до инфаркта, давил свою фантазию, гасил в себе все, что уже рвалось на экран…

Рыночная экономика кинула режиссеров в погоню за сценариями для «смотрибельных» картин. С горечью отмечал — пошли косяком фильмы-развлекаловки. Их создателей заботили не проблемы, которые свалились на народ, не глубина человеческих характеров, не национальный, не нравственный дух произведения, а только сюжет, густо замешенный на откровенной «чернухе», а часто и на «порнухе». И так уж им, угодникам, хотелось, чтобы там, на Западе, их заметили: мол, и мы умеем, мол, и мы по-американски… Словно и не было у нас своего великого кинематографа…

Вынужденный среди этого разгула «свободы» замолчать, не желая идти на поводу так называемого рынка, я снова вернулся к жизни после разговора с Валентином Черных. Я был заинтригован — у него, оказывается, есть не просто идея, а идея для меня! Я сгорал от нетерпения узнать, о чем же он пишет. Ночами не спал, ворочался, ждал звонка от Валентина. Даже ночного. Такое ведь в нашей жизни бывает. Например, Евгений Птичкин не раз звонил мне ночью, бывало и в четыре часа, чтобы сообщить о том, что он написал для нашего оче-редкого фильма: «Старик, послушай! Я сейчас тебе сыграю… Ну, как тебе?!»

Черных не звонил. Но чтобы мне самому набрать его номер — немыслимо! Звонить самому Черныху? И думать об этом я не мог…

Я знал свойство этого замечательного сценариста — Черных ходит медленно, образно говоря, головой вперед, а чувство носит, словно рюкзак, сзади. И ленцой отличается. И поспать горазд, в чем неоднократно был замечен… Например, под Ленинградом, в Доме творчества, когда мы еще работали над «Любовью земной».

— Мне надо подумать одному, — как-то сказал он мне.

Какие тут могут быть возражения — конечно, думать лучше наедине с собой.

— Когда увидимся?

— Часика через два.

Я сидел за стенкой, раскадровывал уже готовые сцены и все прислушивался — не стучит ли его машинка. Не стучала… Заглянул в окно — в машинке чистый лист бумаги, а драматург… спит.

Беспокойно вспоминалось сказанное им в «Шенноне»: «Об этом поговорим не походя». Заглянуть бы сейчас в его московское окно. Может, он не походя… спит? И еще я знал — от него самого слышал, — что пишет он в день не более двух страниц. Но ведь прошел уже почти месяц, сценарий вполне мог бы сложиться… А он молчит!..

Терпение лопнуло. Самолюбие — побоку! Решил поговорить с директором «Слова» Виктором Глуховым, человеком в высшей степени деловитым и, как мне тогда казалось, откровенным. Что позже не подтвердилось: он, как хороший шахматист, рассчитывает игру на 10–15 ходов вперед, что для продюсера хорошо, а режиссеру, не разгадавшему ход, — худо.

— Виктор Владимирович! Вам известно о сценарии, который якобы для меня пишет Валентин Константинович? И как вы относитесь к этой затее?

— Известно. А я и мои коллеги горячо поддерживаем замысел Черныха, чтобы фильм был в вашей постановке.

— Почему же ни от него, ни от вас ни гу-гу?

— Потому что так живем — денег-то нет. А рисковать, задумывая фильм без денег, в наше время способны только сумасшедшие. Вот дождемся сценария, посмотрим, как примете его вы… Вот тогда, может, и произнесем «гу-гу»…

А я все носил в себе мечту: вывести на экран героя — человека, изломанного вихрем событий. Человека, наделенного властью, волей, талантом служить людям и враз потерявшего себя в ходе «перестройки». Пережив унижения, оскорбления, он не сломался. Напротив, вступив в борьбу с самим собой, он хоть и болезненно, но осознанно принял новый путь — демократию. Но этот честный, совестливый человек в новой для него жизни вызвал ненависть малодостойных людей, цепко схвативших в хаосе «перестройки» власть, пережил их клевету, наветы…

Герой начинает жизнь с нуля. Видя, чувствуя растерянность народа, потерявшего веру в лидеров образовавшихся бесчисленных партий и движений, не опустил, что называется, руки…

Я чувствовал, что ограбленный, обнищавший народ просил, требовал хотя бы нравственной, духовной поддержки. Не мог я думать о фильме, который своим строем, интонацией, словно гнетом, придавит его душу. Хотелось неназойливо, но постоянно напоминать ему, зрителю: «Ты умный, ты сильный, ты красивый». И пусть с горькой правдой жизни смешаются капли мечты и даже сказки. Пусть! Мне хотелось населить фильм людьми чистыми, целомудренными, способными и умеющими любить… Мне хотелось приподнять то, что сразу не видно, что не бросается в глаза, а оно прекрасно…

Пусть критика назовет меня лакировщиком — от этого будет больно только мне. Зато я, хочу надеяться, облегчу страдания, дам надежду многим…

И все же, что напишет Валя? Он ведь чует жизнь умом, я — сердцем. Но и при такой нашей несхожести мы в «Любви земной» были одно целое… А как будет теперь?..

Наконец мы с Черныхом встретились. Знаю, что дает мне первый вариант еще тепленького сценария. Конечно, Л.А.Кожинова, его жена, доцент, киновед, уже прочитала его — отрецензировала… Знаком с экземпляром и Глухов… Но ведь фильм ставить не им…

Черных был подозрительно спокоен. Он всегда спокоен, но на этот раз настолько, что меня это насторожило… Мог бы хоть намеком выдать себя: какова может быть судьба его детища? Так нет же, размеренно, словно раздражая меня нарочно, испытывая мое терпение, он тихо вставлял сигарету в мундштук. Закурил. Но я был уже настороже. Успел заметить название: «Голый человек на голой земле». Внутри что-то екнуло: «Не про Адама ли и Еву?»

Молча жду, когда Черных со смаком выпустит первую затяжку дыма.

— Значит так, Евгений Семенович! Написал сей опус на вас — на актера и режиссера.

Ё-моё, подумалось, какой же из меня Адам?! Хотя от Черныха можно всего ожидать — он любит и умеет парадоксами удивлять.

— Прочтите, — предложил он вяло. — Не понравится — обид никаких… Голых сейчас много (это он имел в виду безработных режиссеров)…

Вошедший Виктор Глухов не так спокойно, как Черных, но деловито, без обиняков заявил:

— Ответ жду через два дня. Ибо деньги будем добывать, господа, под ваши имена: под Черныха и под Матвеева!

Сценарий еще не прочитан режиссером, а проблемы уже нависли.

Что есть мочи помчался домой — не терпелось взглянуть в «мешок»: какие они там, голые кот и кошка?

Жуткое это дело — читать страстно ожидаемый сценарий. Сравнить это можно, пожалуй, только с ожиданием первого поцелуя с любимой женщиной. В груди все клокочет: и трепетное нетерпение, и страх разочарования, и предчувствие восторга…

Закрыв последнюю страницу «Голого человека на голой земле», я прежде всего обрадовался: в «Голом» не было и намека на то, чего я опасался, — на модничанье. Грех, конечно, было думать так о Черныхе — он серьезный сценарист. Но… Страна так шарахнулась в сторону вольности, что и такой столп драматургии мог соблазниться тем, чем грешат все эти якобы модные фильмы, с их голыми телами и прочими атрибутами «современного» кино.

Нет, Черных поселил персонажей, измотанных перестроечной жизнью, оставшихся без кола и двора, на голой земле. И изобразил их не в атмосфере митинговой истерики, а в дьявольском труде. Он вдохнул в них энергию активной борьбы!

Образно говоря, для меня сидящий, стоящий или лежащий персонаж — не человек, а кукла, манекен: он не побуждает к творчеству. Идущий, бегущий, летящий воспаляет меня, дразнит, бесит — он мой герой! Таких мне и предложил Черных.

Какое уж тут — ждать утра! Позвонил сценаристу поздно вечером. И завалил его массой комплиментов, слов благодарности. Валентин не перебивал меня… Такое ведь приятно слушать каждому…

А потом черт потянул меня за язык сказать, что очень бы хотелось пару сцен вздыбить темпераментом, довести до кипения… И юморку бы чуть поболее… И любви покрепче… Слышу в трубке покашливание — понял, знак недобрый.

— Через пару деньков встретимся, поговорим.

И все. Больше от него ни слова…

Так, подумал я, в который уж раз моя прямолинейность подводила меня к самому краю…

Пару деньков я вчитывался, фантазировал, заряжался азартом, влюблялся в героев. Но в равной степени все глубже понимал и недостатки… Мне казалось, что, несмотря на «крутизну» обстоятельств, жизнь в хуторе протекает уж очень ровно, даже сонно…

И я с самыми добрыми намерениями, правда, очевидно, горячась, с перебором, высказал все это Валентину Константиновичу. А он долго (все так же неторопливо) выковыривал из мундштука черную от никотина вату, ни одним мускулом лица не дав понять, задел ли я его своим кипятком или нет. Встал… Тут уж я ожидал гневного разноса. Ан нет…

— Это, Евгений Семенович, был не обмен мнениями, а судилище. — И тихо, спокойно Черных вышел из комнаты.

«Все! Конец! — подумал я. — Вот теперь действительно я голый — ни сценария, ни роли…»

Свидетелем «судилища» был Валерий Фрид (главный редактор студии, умнейшая голова):

— Незаслуженно много обидных слов наговорил ты. Женя, Валентину.

— Знаю! Знаю! Будь трижды проклят мой характер!

Сколько раз я пропускал через себя, как бы проигрывал все казанное Черныху. Кажущиеся обидными слова произносились не для того, чтобы ужалить автора, тем более любимого, а для образности, яркости мысли. Например, о названии. «Голый» звучит как призыв к зрителю: «Заходите на это кино — вам покажут стриптиз». Глупость? Конечно! А вырвалось это — и уже обида…

Спустя неделю, не надеясь на восстановление добрых творческих отношений, звоню Черныху. Звоню с одной единственной целью — снять с души грех: извиниться перед человеком, который намеревался сделать мне добро. А он мне в трубку:

— Евгений Семенович, как тебе название «Любить по-русски»?

— А что? Ничего!.. — И я совсем по-идиотски рассмеялся от удовольствия.

Втайне я уже вынашивал нечто подобное, то ли вычитанное у классиков, то ли услышанное от людей, когда подружка спрашивает у подружки, которая вышла замуж: «Ну, как он? Любит тебя?» — «Он жалеет меня!»— горделиво ответила замужняя…

Жалеет — значит, заботится, бережет, защищает… В этом что-то большее, чем просто любить… Как все мы, особенно сейчас, в невыносимо трудное время, нуждаемся именно в этом. Нам катастрофически не хватает человеческого тепла, внимания друг к другу.

— Вам бы поуберечься от соблазна сыграть в фильме секретаря обкома, — сказал Черных.

— Какой же секретарь кур щупает и коров доит? Теперь я — фермер…

— Ладно. Обратите внимание, я кое-что сократил, кое-что дописал. — И, посмеиваясь, добавил: — Уважил мастера…

Хоть и с издевочкой «мастером» меня обозвал, а мостик к пониманию проложили…

Режиссерский сценарий (проект фильма) писал я один. А надо бы с оператором, с художником, со вторым режиссером, с директором. Это — нормальный, естественный процесс. Но один! Денег нет! Обнищала страна.

Председатель Госкино Армен Николаевич Медведев, личность в кино самая незаурядная за последние десятилетия, прочитав сценарий, заявил:

— Надо, надо делать эту картину! Как воздух такая работа сейчас нужна! Народ устал от «чернухи»… Будем добывать деньги! Но и ты помоги Глухову — поищи спонсоров. Состоятельных людей уже много появилось.

Чтобы не утомлять читателя объяснением, что такое малобюджетный фильм, приведу только один пример.

В фильме есть эпизод. Злейшие враги наших героев-фермеров, мафиозники, подожгли пасеку. На пепелище измученный Курлыгин (актер Никита Джигурда) поднимает с земли пчелу. На его закопченной ладони еле ползет насекомое с обгоревшими крылышками. В глазах героя слезы…

Я решил снять пчелу очень-очень крупно — на весь экран. Для этого нужен объектив-800! Директор картины взмолился:

— Евгений Семенович, вы с ума сошли! Такой объектив в смену стоит двести долларов! Откуда такие деньги взять?..

Смотрю с мольбой в глаза Вите Шестоперову, способному оператору… Витя вытер свою рыжую бороду и обессиленно сел на мокрый улей. Он тоже не знал, что можно сделать в такой безысходной ситуации.

Я спросил:

— Каким объективом максимально можем снять?

— Сто…

В результате зритель увидел в руке героя просто соринку. Какой эмоциональный удар пропал! И таких потерь не счесть…

Выход один — искренность чувств на экране. Собственно, русское кино никогда и не отличалось буйством спецэффектов. Его конек — чистота переживаний. Как у нашего бесхитростного народа… Пригласила меня как-то к себе в избу тетя Домочка (так ее все звали в селе, где мы снимали) — угоститься. Суетливо забегала она по убогой, чтобы не сказать нищенской, своей горнице. Положила на стол два яйца, луковичку, кусочек черного, уже начавшего черстветь хлеба и на блюдечке крупной соли.

— Вижу, как ты маешься, бедный, на этой работе… Ешь, не стесняйся…

Я и вправду ел с аппетитом. А Домна смотрела на меня, как на дитя малое, лицо ее сияло, а из глаз капали слезы… Она была счастлива…

Вот она — совесть моей картины… Домна — камертон чистоты и глубины русского характера…

…Встала проблема — кто актеры? На роль Катерины сразу увидел, почувствовал и даже привык к ней, еще не сообщив никому о своем намерении, Галину Александровну Польских. Мощная натура. Актриса, способная до краев наполнять себя чувствами и не выплескивать их по пустякам. В ансамбле исполнителей она должна стать олицетворенным корнем крестьянской жизни, воплощенной ее мудростью. Ибо почти все персонажи фильма, ставшие хуторянами, — с нервным надломом, хлебнувшие городской жизни…

Татьяна, потеряв мужа, погибшего в бою, с матерью и двумя детьми, намотавшись по дорогам Таджикистана и России, живет на пределе сил. Мне в этой роли виделась актриса тонкая, хрупкая, способная переключать эмоции легко, свободно, без актерского педалирования… Лариса Ивановна Удовиченко! Только она!

Этих двух актрис я знал и любил давно. И ждал только счастливого случая, который сведет нас на одной съемочной площадке.

Еще одна героиня — Полина. Ее я видел символом, знаком яркой русской красоты и стати. Репетировать некогда — на пробы денег не было. Вспомнилось у Станиславского: «Внешние данные, совпадающие с характером роли, — пятьдесят процентов успеха»… Доверился Великому учителю — утвердил Ольгу Егорову!

Моя боль — Курлыгин. Бесшабашный, русская удаль, необъезженный конь (может, за то его из авиации убрали).

Если Мухина я настраивался играть в предельно сдержанных тонах, то в фильме мне все равно был нужен «взрыватель» — персонаж, способный накалять температуру добела. Кто он, этот актер?

И тут мне помогло в поисках телевидение: с Останкинской башни, из ресторана «Седьмое небо» передавали вечер-встречу с ветеранами Великой Отечественной войны. Пел Никита Джигурда. Я видел и слышал его впервые. И ошалел от его дикого напора: гитара гремела, струны лопались, хрипатый голос напоминал Высоцкого… Темперамент и певческий ор (пусть простит меня Никита) зашкаливали все приборы. Рост, нос с горбинкой, борода — ну Добрыня, да и только… Если, подумал я, на этого жеребца надеть уздечку — он украсит наш фильм.

Украсить-то он, конечно, украсил. Но про то, как я укрощал этого мустанга, надо писать специальную методическую брошюру — едва до драки не доходило. Перебор у Никиты был буквально во всем: в неосмысленном форсировании чувств, в голосе, в позе… Кстати, его атлетически сложенное тело стало не благом, а бедой: очень уж актер выставлял его напоказ. Любил актер себя. Говорю любил, потому что во втором и третьем фильмах Никита Борисович хоть и с трудом, но избавлялся от наносного «артистизма». И в конце концов Курлыгин — Джигурда на глазах зрителей мужал, умнел, хорошел…

Сочинил он песню и исполнил ее в той вулканической манере, которая придавала фильму динамизм, стала как бы призывом к активной жизни, к борьбе…

Композитором фильма я пригласил Владимира Комарова. Задача у него была непростая. Представьте себе, что персонаж находится в состоянии сильного возбуждения, прямо-таки страсти (любви, гнева, отчаяния — не важно), но ничем — ни мимикой, ни жестом — не должен выдать своих эмоций. Или такой вариант. Герой неистовствует в веселье, буйствует в разгуле, а на самом деле скрывает от окружающих боль и страдание… Если оставить эти два эпизода без музыки — значит обеднить, ускучнить сцену и героя.

Комарову, автору музыки к последним моим трем фильмам, я сказал: «Душа у героя болит, но на лице его — улыбка». Володя, спасибо ему, понял и сочинил, как мне слышится, тонкую, очень русскую мелодию.

По-человечески съемочная группа сложилась, как мне казалось, способная понимать, терпеть и преодолевать ожидаемые трудности. Но…

Финансовая подачка от Госкино (я его не сужу — в нищенском положении оказался весь кинематограф) оказалась столь малой, что творческую атмосферу стало разъедать: мизерная зарплата, к тому же не вовремя получаемая, убогие жилищные условия в экспедиции, плохое питание доводили людей до нервных срывов. Не выдержал второй режиссер — ушел из картины… Оператор, закинув за спину рюкзак, сел в электричку и укатил в Москву…

Актер, исполнитель одной из главных ролей, уже в гриме, в костюме, готовый к съемке, сидел на площадке.

— Прошу в кадр…

— В кадр я не пойду! — отвечает он мне довольно вежливо, но я вижу, что он еле сдерживается, давит в себе не просто раздражение, а уже злость. Ясно — с актером что-то произошло…

— Не понимаю… — Потрясенный отказом, я с трудом выговариваю только эти два слова.

— …Пока мне не заплатят…

— Пожалей мои седины! — умоляю я актера.

— Вас я искренне уважаю, но в кадр не пойду!

И не пошел! Пришлось его реплику передать другому актеру…

Опять все та же проблема — деньги! Работать нечем, не с кем и не на что…

Отчаявшийся Виктор Глухов до получения хоть каких-нибудь средств не мог найти никакого другого решения, как: «С завтрашнего дня группа свободна!» На то, чтобы распустить актеров, уволить, свобода, за которую так боролись, есть, а на соблюдение, защиту прав человека, оказывается, искать права негде и не у кого… Видеть, пережить то бедственное положение, в котором оказались уже полюбившиеся мне люди, было невмоготу. Кинулся я по России со своими концертами — с намерением подзаработать и помочь хотя бы тем своим актерам, у кого дети…

Как вертелся-крутился продюсер (разумеется, с моим участием) в поисках спонсоров — одному Богу известно (и нам), но через месяц на съемочной площадке появились улыбчатые лица, зазвучало слово «мотор!».

И вот фильм снят. Так ли снято, как виделось, чувствовалось? Об этом лучше забыть. В каждом эпизоде фильма видны вынужденные компромиссы, уступки нищенскому финансированию. Экономить приходилось каждый метр пленки. Даже непрофессиональному глазу видно в кадре это нищенство. Всего один дубль на глубоко эмоциональную сцену — не абсурд ли это?! Я понимал, что зритель может многое простить, но пустых, не наполненных мыслью и чувствами глаз актеров не простит никогда! Вот почему так важно то, чему посвящен фильм. Вот почему никогда не выпущу это из памяти — Любовь! Любовь к женщине, к ребенку, к старику! Любовь, пусть с излишеством пафоса, к земле нашей, к Отечеству!..

Перед первым показом фильма я не мог подавить трепета за, как я считал, дерзость, которую позволил себе в «Любить по-русски». Меня столько раз обвиняли в том, что в моих картинах любовь какая-то бесполая, что нет в них «острых» моментов. Так что дерзость эта была дерзостью для меня самого, но отнюдь не данью теперешней моде — наполнять экран голыми телами. Мне хотелось как раз обратного — ударить наотмашь по пошлости, когда женщина в кадрах выставляется как товар, как вещь, как предмет для утехи. В нашей сцене, где Полина и Виктор обнаженные, я хотел показать Полину прекрасной в своей естественной красоте. И чтобы ее красота вызывала чувство восторга перед совершенством природы, чувство благоговения. На Женщину надо молиться…

Вот почему я, будучи в Париже, обязательно, хоть на несколько минут, бежал в дом-музей Родена — постоять у его мраморной скульптуры «Ускользающая Любовь». Два обнаженных тела в самый трепетный момент сближения вызывают пьянящее чувство восторга, восхищения и благоговения!..

Почему бы не вызвать эти чувства живой плотью? Рискнул.

И очень боялся быть непонятым. Критики об этом — ни слова. А зрители благодарили…

На премьере в кинотеатре «Космос», в «Художественном», в Доме кино творилось невероятное и уж совсем неожиданное для нас. Во время сеанса пять-шесть раз зал взрывался аплодисментами… Смех!.. Слезы!.. После сеанса народ скандировал: «Продолжение! Продолжение!»

Я имел неосторожность говорить на этих показах, что герои нашего фильма еще в наших душах и продлить им жизнь очень бы хотелось, но… Денег нет! И происходило неописуемое — народ в горячке тянулся к нам и буквально забрасывал сцену деньгами… Потом на студию пошли конверты с купюрами, переводы. Надо было остановить стихию…

И продюсеры Виктор Глухов, Сергей Мелькумов и Елена Яцура принимают решение просить Валентина Черных писать «Любить по-русски-2», а зрителям объявить счет в банке с пометкой «Народное кино». И с просьбой писать нам о проблемах, ситуациях, коллизиях, интересующих их.

На кинорынке — редкобывалый случай: фильм купили все регионы России.

Однажды, будучи в Москве, Президент Белоруссии Александр Григорьевич Лукашенко пригласил меня в свою резиденцию.

Широко раскинув руки, приняв меня в объятия, Александр Григорьевич сразу спросил:

— Ну, так как любить будем?

Я замешкался — не нашелся, как отвётить.

— Так по-русски или по-белорусски?

— Давайте по-братски, — сказал я.

— Вот-вот! Я за этим и пригласил вас. Фильм белорусам пришелся по душе. Хорошо бы для наших народов поставить картину именно про братство… Нельзя нас разрывать… Сейчас, кстати, на уровне правительств ведем такие разговоры.

— Извините, но Валентин Черных уже опередил вас. Сам он родом из Псковской области и задумал написать о двух соседних областях — своей и Витебской, и о тех нелепицах, которые происходят на границе…

— О! Там чудес полно! Было бы время, я бы сам подкинул вам немало сюжетов. Если решитесь, мы и деньгами поможем. Актеры у нас, не мне вам рассказывать, — замечательные. И классные специалисты на киностудии… Вот и получится братское кино.

Расстался я с Президентом воодушевленный единством понимания традиционных, исторически кровных связей наших народов.

Интерес зрителей к первому фильму оживил всех работавших над ним. Всем не терпелось начать второй фильм. Мне показалось, что и Валентин Константинович преобразился: ходить стал быстрее, звонить чаще, в глазах появились чертики. Хитровато, загадочно намекал он на сюжеты, обрывки-отрывки из будущего сценария…

Елена Яцура (наша главная фантазерка) придумала выпустить календарик, на котором значилось: «Этот календарик дает Вам право на посещение премьерного показа фильма „Любить по-русски-2“ в любом кинотеатре России». По сути дела, зрителю предлагалось дать в долг деньги на картину, которой еще нет. Ему предлагалось поверить нашему честному слову, что мы не обманем.

Поначалу я сопротивлялся этой затее: а вдруг фильм не получится? Представил себе разъяренного зрителя после сеанса (билет тогда стоил 5 ООО рублей): «Ваше кино больше чем на тысячу не тянет. Верните четыре тысячи сдачи!» В голову полезла всякая чертовщина — а вдруг это будет воспринято как известные пирамиды — авантюры типа «МММ», «Чары»?.. Такой позор пережить мне будет не под силу. Как вспомню строчку из письма: «Извините, посылаю только 10 000 рублей — очень маленькая пенсия у меня», так дрожь берет…

Ручейком потекли на студию «Слово» не Бог весть какие суммы (картину на них не сделать), но… Ответственность какая! И я прекрасно понимал, что те, кто в свое время упивался хулой на меня за госзаказы, за всесоюзные премьеры моих фильмов, какой же жар зависти теперь выдохнут, если у нас вдруг получится что-то толковое!

Из прессы первой со статьей Леонида Павлючика «Создается народное кино» выступила газета «Труд», объявив что берет на себя обязательство спонсорской информации. Вслед за «Трудом» поддержали наше «народное кино» газета «Комсомольская правда», радиостанция «Маяк», телекомпания «Свежий ветер».

В.Глухов и С.Мелькумов (это мое везение) оказались на редкость изобретательными и деловыми людьми. Это надо же придумать такой эксперимент: они предложили администрациям городов и областей приобретать в собственность копии фильма, который еще только в работе! И удивительно: всюду в стране финансовая недостаточность а мэры и губернаторы, пусть и по-разному, но говорили об одном и том же.

Е.С.Строев: «Мы зовем людей не в пещеру, а к духовности. Нам помощь в этом нужна!»

Э.Э.Россель: «Глоток духовной пищи делает человека даже физически здоровее».

Л.Ю.Рокецкий: «Правда, высказанная художником, сильнее самых пламенных речей чиновников»…

Пусть простят меня руководители других регионов, что не упоминаю их имена в книге, — они благодарно светятся в титрах «Любить по-русски-2» среди десятков людей, бескорыстно помогавших нам в работе.

Известно, что Мухин (мой герой) испытал много страданий. Несмотря на несправедливые гонения, унижения, он не озлобился, а напротив: принимая переход к новой жизни — к развитию подлинной демократии, ищет пути этого движения. Объединяет людей в труде, в борьбе с мафией… И народ оценил его порядочность — избрал губернатором. Такое доверие людей — это ли не пик человеческого счастья?! А могло ли быть иначе, если жить жизнью народа?

Я уже говорил, что люблю встречаться со зрителем после фильма, послушать его, разгоряченного, даже крикливого, или, напротив, только чуть-чуть похлопавшего для вежливости…

Премьера в Калуге… Пять минут зал стоя скандировал; «Мухин — президент! Мухин — президент!»

Подобное повторялось и в других городах. По скромности мне бы умолчать… Не могу! Это значило бы утаить испытанный мною восторг от автора, продюсеров. И особенно от Гали Польских, Ларисы Удовиченко, Оли Егоровой: по сути дела фильм лежал на их плечах, он так и значился в подзаголовке второй картины — «Женская защита». Но главное — народ принял героя.

Третий фильм, теперь уже задуманный как конец трилогии, конец истории, — «Любить по-русски-3» («Губернатор»). Работа не предвещала никаких огорчений. Госкино России и Министерство культуры Белоруссии взялись финансировать проект. Но разве можно предвидеть беду? Случился «обвал», крах для страны, для граждан, для культуры… Кто забудет 17 августа 1998 года? Фильм (и не только наш) рухнул! Ему не быть? Снова идти по Руси с шапкой? А кто подаст? Нищими стали все…

На белорусские деньги часть фильма уже была отснята. Но никто (даже режиссер) не видел на экране ни метра — лаборатории без оплаты пленку не выдают. Знаю, как отчаянно преодолевая «августовские мгновения», продюсеры добывали каждую копейку. Кидаюсь к другу нашей картины Анатолию Николаевичу Вагину (это его фирма опоясала газовыми трубами чуть ли не весь земной шар):

— Прошу, одолжите двадцать тысяч рублей!

— Пиши расписку с просьбой о спонсировании!

Повертелись с недельку… А дальше?..

И тут счастливый случай. В столичной мэрии, в присутствии видных политиков и деятелей культуры состоялась презентация трех новых работ моего любимого художника Александра Шилова и передача их в дар городу Москве. Глядя на мой портрет, Ю.М.Лужков поинтересовался:

— Не слишком ли суров?

— Сейчас — да, — нарочно тихо ответил я.

— Почему сейчас? — так же тихо спросил мэр.

— То, что у меня внутри, — все в глазах на полотне. Шилов угадал.

— Проблемы с третьим фильмом? — понял Юрий Михайлович.

Я кивнул головой.

— Напишите мне письмо, — сказал Лужков. — Передайте с Иосифом (И.Д.Кобзон — советник мэра по культуре).

Спасибо Иосифу Давыдовичу, товарищу, коллеге, государственному деятелю! Письмо не затерялось! Хоть и спустя почти год, но работа над фильмом началась.

Каким в конце концов получится мой «Губернатор»— не угадать, не предвидеть. Но пусть хотя бы один из действующих губернаторов на просмотре фильма подумает про себя: «Я же так и живу». А другой, если он еще не до конца совесть растерял, — устыдится…

Чтобы ладно было в нашем Отечестве всем нам — от мала до велика — надобно совсем немного: любить Его по-русски!

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

«Суперфортресс» по-русски

Из книги Что было — то было. На бомбардировщике сквозь зенитный огонь автора Решетников Василий Васильевич

«Суперфортресс» по-русски Теперь «туда» мы дотянем. Рокировка. Пока не поздно.Невообразимая радость охватила меня, когда узнал о назначении заместителем командира полка к Василию Ивановичу Морозову, полк которого одним из первых готовился перейти на новенькие


№ 5. (Написано по-русски)

Из книги Страницы моей жизни автора Вырубова Анна Александровна

№ 5. (Написано по-русски) 8 декабря 1917 года Милая родная моя. Мысленно молитвенно всегда вместе — в любви расстояния нет. Тяжело все-таки не видеть друг друга. Сердце полно, так много хотелось бы знать, поделиться, но будем надеяться, что время придет, когда опять увидимся —


№ 7. (Написано по-русски)

Из книги Тургенев и Полина Виардо. Сто лет любви и одиночества автора Заболотнова Майя

№ 7. (Написано по-русски) 15 декабря 1917 года Родная, милая, дорогая моя, опять пишу тебе не как обыкновенно, так что благодари Аннушку за вещи и пиши мне осторожно. Моих все еще ко мне не пустили, они уже 11 дней здесь, и не знаю, как дальше будет. Иза опять коликой заболела,


№ 9. (Написано по-русски)

Из книги автора

№ 9. (Написано по-русски) 9 января 1918 года Милая, родная, мое Дитя, спасибо тебе, Душка, за разные письма, которые глубоко нас обрадовали. Накануне Рождества получила письмо и духи, тобой уже в октябре посланные. Потом еще раз духи через маленькую Н., жалею, что ее не видала. Но


№ 10. (Написано по-русски)

Из книги автора

№ 10. (Написано по-русски) 9 января 1918 года Милая и дорогая моя, очень я вам благодарна, что мне писали, получила сегодня от 30-го и еще телеграмму. Вот я счастлива, что посылки дошли, должно быть их 4. Спасибо большое за открытки. Да, хорошо, что могли праздник в церкви


№ 13. (Написано по-русски)

Из книги автора

№ 13. (Написано по-русски) 22 января 1918 года Милая моя душка. Так неожиданно сегодня получила дорогое письмо от 1-го и открытку от 10-го и тороплюсь ответить. Нежно благодарим, несказанно тронуты Яр., правда, ужасно трогательно и мило, что и теперь нас не забывал. Дай Бог, чтобы


№ 15. (Написано по-русски)

Из книги автора

№ 15. (Написано по-русски) 5 февраля 1918 года Милая душка, родная моя маленькая. Боже, как мне тебя жаль. Сегодня одновременно получила твои открытки от 26 января и телеграмму о смерти дорогого Папа. И я не с тобой, не могу тебя прижать к груди и утешить тебя в твоем большом


№ 16. (Написано по-русски)

Из книги автора

№ 16. (Написано по-русски) 2/15 марта 1918 года Милое, родное мое дитя! Как тебя за все благодарить, спасибо большое, нежное от Папы, Мамы и деток. Балуешь ужасно всеми гостинцами и дорогими письмами. Волновалась, что долго ничего не получала, слухи были, что ты уехала. Не могу


№ 17. (Написано по-русски)

Из книги автора

№ 17. (Написано по-русски) 3 марта 1918 года Милая, дорогая «сестра Серафима». Много о тебе с любовью думаю и молитвенно вспоминаю. Знаю твое большое новое горе. Говорят, что почта идет, попробую писать. Спасибо душевное за длинное письмо и за все, за все… Хорошо живем. Здесь


№ 19. (Написано по-русски)

Из книги автора

№ 19. (Написано по-русски) 13/26 марта 1918 года … любимая сестрица. Господь Бог дал нам неожиданную радость и утешение, допустив нам приобщиться Св. Христовых Таин, для очищения грехов и жизни вечной. Светлое ликование и любовь наполняют душу. Вернулись мы из церкви и нашли


№ 20. (Написано по-русски)

Из книги автора

№ 20. (Написано по-русски) 20 марта 1918 года Милая моя. Год, что с тобой и Лили простилась. Много все пережили, но Господь Своей милостью не оставит Своих овец погибнуть. Он пришел в мир, чтобы Своих в одно стадо собрать, и Сам Всевышний охраняет их. Душевную связь между ними


№ 21. (Написано по-русски)

Из книги автора

№ 21. (Написано по-русски) 6/9 апреля 1918 года Милая, дорогая, родная моя, горячо тебя благодарю за все, за все — и всех за все. Несказанно тронуты дорогим вниманием и любовью. Передай самое сердечное спасибо. Но не стоит так баловать: вам трудно во всех отношениях, а у нас нет


№ 22. (Написано по-русски)

Из книги автора

№ 22. (Написано по-русски) 10/28 апреля 1918 года Милая, дорогая моя сестра Серафима! Хочется опять с Вами поговорить. Знаю, что вас беспокоит здоровье Солнышка; рассасывается быстро и хорошо. Оттого ночью сегодня были опять сильные боли. Вчера был первый день, что смеялся,


№ 23. (Написано по-русски)

Из книги автора

№ 23. (Написано по-русски) 8/21 апреля 1918 года Родная моя! Горячо благодарим за все: яички, отрытки, маленький за шоколад, птичку, за чудный образ — стоял за службой на столе. Спасибо Маме за стихи, ноты, книжку. Всех благодарим. Папиросы, говорят, удивительно вкусны: несказанно


Глава 9. Любить по-русски

Из книги автора

Глава 9. Любить по-русски Оставшись в замке Куртавнель, я оказался практически заперт, изолирован в нем. Париж был мне не по карману, денег не было вовсе, и я бы, верно, совсем пропал, если б не ключница, которая кормила меня то супом, то яичницей попеременно. Надеясь