Париж, апрель 2000 года

Ни слова про Лувр!

Ни слова про Собор Парижской Богоматери!

Ни слова про Люксембургский сад!

Эйфелева башня, мосты через Сену, Пантеон, Елисейские поля — мы побывали всюду, но ничего нового сказать про это я не смогу. А значит и не стану. Разве что упомянуть: на набережной Сены я внезапно нанёс Марине контрольный поцелуй в губы.

Жить втроём в отеле, питаться в ресторанах — это было бы слишком разорительно для нас. Поэтому все наши зарубежные поездки начинались с поиска пристанища. В Париже роль благодетеля-квартирмейстера взяла на себя Вероника Константиновна Лосская — профессор Сорбонны, автор замечательной книги «Марина Цветаева в жизни», выпущенной «Эрмитажем» в 1989 году. Её приятельница, Генриэтта Кватре-Барбе, жила одна в большой двухэтажной квартире на улице Одеон и согласилась приютить семью писателя Ефимова из одной любви к русской литературе.

Мадам Кватре-Барбе не знала ни русского, ни английского, мы не знали французского, и тем не менее прожили в мире и согласии две недели. Марина даже ездила вместе с нею в Версаль. Фамилия Генриэтты в переводе на русский язык означала «четыре бороды» и принадлежала знатному роду, ведущему начало из Средних веков. Оказалось, что, в отличие от американских индейцев, щеголявших содранными скальпами врагов, французские крестоносцы вывешивали на поясе бороды убитых ими «мусульманских шевалье». Предок бывшего мужа Генриэтты щеголял четырьмя бородами — отсюда и прозвище, превращённое впоследствии в фамилию.

Троих бывших россиян мне хотелось повидать в Париже непременно.

Нашему знакомству и дружбе с МАРАМЗИНЫМ исполнилось в том году без малого сорок лет. Он жил с четвёртой женой — Викой — в небольшой квартирке, где они встретили нас с искренним радушием, а потом мы принимали их в квартире Кватре-Барбе. Ко времени нашего визита имя Марамзина почти не всплывало в печати. В прошлом осталось и издание журнала «Эхо», и успешная фирма технического перевода, которая долгие годы была главным источником дохода для него. В какой-то момент он вынужден был объявить себя банкротом и теперь жил как бы под финансовым надзором французских властей, обязан был испрашивать разрешение на каждую зарубежную поездку. Тем не менее не позволял жене поступить на работу, ибо верил, что Париж полон таких же опасных и ненасытных ловеласов-соблазнителей, каким он сам был в Ленинграде. Однажды в молодости он похвастался мне, что каждое утро — в отличие от Довлатова — просыпается в отличном настроении. Мне показалось, что этот счастливый дар в нём сохранился, несмотря на все тяготы эмигрантского неустройства.

Не исчез и литературный дар. Вскоре стали появляться в печати новые рассказы, и три года спустя вышел превосходный сборник под названием «Сын отечества». В нём сверкал тот же гротеск, снова в бурном танце сплетались слова, яркие и непредсказуемые, как персонажи на картинах Босха и Брейгеля.

Полное собрание сочинений Марамзина, если оно будет когда-нибудь издано, скорее всего, уместится в двух-трёх томах. Но в истории русской литературы место ему обеспечено. Он останется там как составитель первого — самиздатского — собрания сочинений Бродского, отсидевший за это семь месяцев во внутренней тюрьме Лениградского КГБ и потом высланный из страны. Марамзин также собрал — ещё в советские времена — исчерпывающую библиографию другого своего литературного кумира — Андрея Платонова. Совсем не мало для литератора, который занимался всем этим из чистой любви, не получая за свои труды ни рубля, ни франка, ни доллара.

Как и Михайло Михайлов, НАТАЛЬЯ ГОРБАНЕВСКАЯ — ещё один пример абсолютно героической личности, ни обликом, ни поведением не соответствовавшей ореолу своей судьбы. Когда мы в Ленинграде занимались перепечаткой и распространением в самиздате её книги «Полдень» (о демонстрации семи смельчаков на Красной площади в августе 1968-го), стихи её только-только начали долетать на крылышках из папиросной — четвертый-пятый экземпляр — бумаги до любителей русской поэзии. Но вскоре я уже гонялся за ними, как энтомолог гоняется за редкими бабочками, просил у друзей-самиздатчиков всегда делать для меня лишнюю копию стихов Горбаневской, заучивал наизусть.

Очарование их было загадочным, всегда неожиданным, труднообъяснимым.

Я строю, строю, строю,

и всё не Рим, а Трою,

и Шлиман на холме,

с лопатой и лоханью,

дрожа от ожиданья,

сидит лицом ко мне.

Познакомился я с Горбаневской на дне рождения Наймана, в 1972 году, когда она была только-только выпущена из психушки, куда её посадили на два года за участие в демонстрации на Красной площади. Потом встречались у Грибановых, у Наташи Червинской (художница, писательница, режиссёр мультфильмов). После моей поездки в Чехословакию в 1974 году я рассказал Горбаневской, как читал наизусть её стихи благодарным и помнящим её чехам. Оказавшись в эмиграции, гуляли полдня по Парижу, встречались в «Ардисе», на конференции в Милане. В 1993 году мне, наконец, удалось наскрести денег, чтобы выпустить в «Эрмитаже» сборник её стихов «Цвет вереска». На заднюю обложку была вынесена аннотация со словами: «...неброская, грустная зачарованность тайной повседневного бытия».

В конце 1990-х я послал Горбаневской сборник своих афоризмов-евфимизмов, в котором был такой: «Торговля произведениями искусства превратилась в самую азартную игру XX века. На картине, романе, песне, кинофильме можно сорвать такой выигрыш, какого не выкинет никакая рулетка. Ну а проигрыши? Они, как всегда, остаются на долю художника. Он ставит на кон свою жизнь и с удивлением проигрывает». Наташа в ответном письме прокомментировала многие евфимизмы, а на этот откликнулась всего двумя словами: «Без удивления».

И вот год 2000-й, семейство Ефимовых сидит в гостях у Горбаневской в Париже. Квартирка на первом этаже, район не очень благополучный, но окно — настежь. «Да, я когда засиживаюсь за машинкой допоздна, прохожие иногда заглядывают, просят закурить». Не боялась кагэбэшников, не боится и парижских клошаров. Совсем как Михайло Михайлов, не боится и медицинских угроз: не только курит, но и с гордостью угощает нас наваристым мясным супом, хотя кардиологи ей настрого запретили и то и другое. (Мы с Мариной трусливо отказываемся.)

В какой-то момент Горбаневская рассказала нам о своих препирательствах с французской иммиграционной службой по поводу поездки в Россию. Те говорят: «Примите французское гражданство и поезжайте на здоровье». — «Нет, я хочу сохранить статус беженца». — «Этот статус полагается только людям из стран, запрещающих своим гражданам свободный выезд. Россия перестала быть такой страной. Если вы поедете туда, по нашим законам мы не сможем впустить вас обратно». Спор буксовал уже не первый год.

Старший сын Горбаневской, Иосиф, жил с матерью, помог накрыть на стол. Это был тот самый Осик, который в возрасте одного года оказался восьмым участником демонстрации: в его коляске были спрятаны плакаты с лозунгами против вторжения в Чехословакию. Вскоре появился и младший, Ярослав — он подарил мне переведённую им на русский язык книгу Алена Безансона «Бедствие века».

И конечно, хозяйка читала новые стихи. Запомнилось восьмистишие на смерть Бродского:

Русский язык

потерял инструмент,

руки, как бы сами,

о спецовку отирает,

так и не привыкнет,

что Иосиф умер,

шевелит губами,

слёз не утирает.

В XX веке многие русские поэты бежали от советской власти. В Париже мы нанесли визит поэту, который сбежал от поэзии. Вот объяснение случившегося, данное самим МИХАИЛОМ ДЕЗА, математиком и мудрецом, в предисловии к единственной выпущенной им тогда книжечке — тоненькому сборнику разрозненных мыслей:

«В мои двадцать—двадцать два года, то есть 1959— 1962, у меня появился голос, но ещё не было души. Короче, я писал стихи и начал было жить этой второй жизнью в приручаемых словах. Но что-то во мне просилось из воды на сушу, в застекольный хруст необратимых процессов, в жабрыраздирающее пение и кисло-сладкое беззаконие “реальной жизни”, приютившее Рембо... Я запретил себе-ему записывать чувства, образы, etc. Возможно было лишь произнести, то есть только в несправедливом окружении собеседника, на милость его памяти и корысти, для защиты и соблазна. Так стали мои слова евреями слов, страхорождённые и без страха смертные... Так напрыгал я себе, как лягушка в молоке, маслице души. А ценою этому явилась моя неслучившаяся карьера малого московского поэта»[80].

Эту маленькую книжку в сорок восемь страниц, выпущенную в Париже супругами Синявскими, мне подарила Лиля Панн. Когда я начал читать её — с чем сравнить? Наверное, так: поднёс ко рту привычную стопку водки, опрокинул — и вдруг задохнулся от обжигающей струи чистого спирта.

«Люблю слова любовью чистой и запретной. Осязаю их, как поверхности веществ, неловкими пальцами. В молекулах слов мерцают, как на запылённой лампе, контуры иных предметов — совокупление контуров — точная наука шаманства. Пальцы трогают уголки губ и глаз. Не торгую словами, но не способен в одиночку есть блюдо из собственного мяса».

«Познание — учёные ползут друг за другом по запаху».

«Допустим, Бог решил всё объяснить людям — но было плохо со средствами связи. Он, скажем, сообщает по одной букве в тысячу лет... Пока мы просто беспокоимся между двумя буквами. Прошло шесть тысяч лет, а Бог начал с длинного слова».

«Психоанализ — отыскивать в себе самом трепещущее дитя, чтобы раздавить его раз и навсегда».

«Шоссе ночью. Жемчужные лампочки прокусывают воздух до жёлтой крови. Ночь зализывает укусы влажным языком. Как кошки, перебегают дорогу чёрные автомобили. Проходят облака, как усталые воины после тяжёлой победы».

Деза навестил нас в Америке в 1995 году, и мы проговорили далеко за полночь. Вскоре я послал ему какую-то из своих книг с дружеским, даже восторженным, посвящением. В ответном письме он написал: «Большое спасибо за такие тёплые (незаслуженные) строчки мне. Первый раз за многие годы я почувствовал начало стыда, что не пишу, что убежал от законной Поэзии с красавицей наукой».

Когда мы встретились в Париже, он всё ещё был в бегах от Поэзии, вёл запутанную судебную борьбу с колледжем, в котором был профессором математики. Опять у нас начались словесные танцы в метафизическом тумане, где ладошки метафор вслепую легко находили друг друга и испускали радостный хлопок узнавания. Потом связь прервалась на десять лет, и только дойдя до этой главы, я полез в Интернет узнать, что сталось с Михаилом Деза.

Оказалось, что он жив-здоров, достиг значительных высот в царстве математики, женат в четвёртый или пятый раз. Его веб-сайт представляет собой электронный музей отсылок ко всему, что ему довелось полюбить в прожитой жизни: к любимым стихам и песням, полотнам и книгам, друзьям и родителям, фильмам и формулам, племянникам и внукам (числом одиннадцать). Собственная жизнь как главное поэтическое произведение! В таком душевном настрое должен в какой-то мере гнездиться и страх (а вдруг провал?!), и дух захватывающие надежды.

Марамзин, Горбаневская, Деза — три беглеца из пролетарского рая — такие непохожие друг на друга — как могло случиться, что и в свободной Франции все трое ухитрились вступить в конфликт с государственными учреждениями? Один должен скрывать свои доходы от налогового управления, другая спорит с иммиграционным ведомством, третий судится с администрацией колледжа. Не может ли оказаться, что есть люди, в душе которых протест тлеет вечно, от рождения заложена некая бацилла непокорности, этакие вечные неслухи-диссиденты? Если это так, то карательной психиатрии пора обратить на них внимание и заклеймить каким-нибудь подходящим Диагнозом, например: синдром непослушания властям предержащим.

Незадолго до отлёта из Парижа я решил нанести визит магазину русской книги. Печальный книготорговец одиноко сидел в пустом зале. Я поздоровался с ним и двинулся вдоль книжных полок. Он немного оживился.

— Не могу ли я чем-то помочь?

— Да, пожалуйста. Я ищу книгу, которая называется «Столетие Мандельштама». Это сборник докладов, представленных на конференции, проходившей под председательством Бродского в Лондоне в 1991 году.

— Да, вспоминаю. У нас была эта книга, но она, к сожалению, распродана.

— Неужели не осталось ни одного экземпляра? Может быть, где-нибудь на складе?

— Нет, я точно знаю, что не осталось. На книгу был хороший спрос, но потом он кончился.

— В этом случае...

Тут сын актрисы Ефимовой смахнул с лица жалостно-просительное выражение и на смену ему выпустил мину грозной неумолимости. Рука моя ринулась в карман, но извлекла не пистолет и не полицейский значок, а три листка жёлтой бумаги.

— В таком случае не пора ли, наконец, оплатить наши накладные, сопровождавшие ящики с этими книгами, посылавшиеся вам один за другим по вашим заказам в течение нескольких лет?

Бедный книготорговец отшатнулся от меня, как от кобры или удава. Он начал что-то лепетать об ошибке, о необходимости проверить бухгалтерские документы. Но я наседал, не давая ему передышки, сыпал именами известных русских парижан, которые должны были произвести на него впечатление:

— Профессор Струве, профессор Лосская, редакторы в газете «Русская мысль» говорили мне о вас как о честном бизнесмене. Вы же не захотите, чтобы им стал известен этот печальный инцидент?

Препирательство наше длилось минут пятнадцать и кончилось тем, что растерянный хозяин магазина извлёк из кассы тысячу двести франков и вручил их мне в покрытие двух просроченных накладных из трёх. Я был доволен и этим. Добыча пошла на покупку брючного летнего костюма для Марины — в Америке этот парижский костюм имел немалый успех.

NB: Издательство «Эрмитаж» — спасательная станция на берегах поэтической реки забвения.