Орегонский университет

Весной 1996 года мы с Мариной совершили турне по Западному берегу, навещая живших там друзей: сначала Цейтлиных, Нильвов, Лемхиных, Штейнбергов, Гринбергов в Калифорнии, а потом, на арендованной машине, отправились на север, в город Юджин, где Сергей Юзвинский получил место профессора математики в штатном университете. В эти же дни там жил Лев Лосев, приглашённый на один семестр Фондом Марджори Линдхолм. Он-то и рассказал мне об этом фонде и заявил, что будет рекомендовать им пригласить меня в ближайшем будущем.

Оказалось, что богатая местная дама, Марджори Линдхолм, прониклась таким интересом к русской истории и культуре, что пожертвовала славянской кафедре изрядную сумму на приглашение русских писателей и литературоведов. Начиная с 1989 года здесь уже побывали в качестве приглашённых лекторов Эрнст Неизвестный, Владимир Войнович, Татьяна Толстая, Руфь Зернова, Андрей Синявский, Владимир Уфлянд. В какой-то момент Юзвинские познакомили меня с миссис Линдхолм, и после нашего отъезда где-то, в невидимых для меня кулуарах и кабинетах, начали вращаться неслышные колёсики, подниматься и падать акции Игоря Ефимова, и в результате весной 2000 года я получил официальное приглашение от университетской администрации занять пост приглашённого профессора на апрель—июнь 2001 года.

Мне предлагалось вознаграждение в двадцать две тысячи долларов, плюс оплаченный перелёт, плюс оплаченная квартира. О такой удаче можно было только мечтать. Впоследствии выяснилось, что среди кандидатур на 2001 год рассматривались Василий Аксёнов, Джон Болт, Виктор Ерофеев, Вячеслав Иванов, Михаил Эпштейн. Неслабая команда соперников — я был польщён.

Приглашение было принято, и началось дотошное эпистолярное обсуждение деталей: где снимать жильё, какая там будет мебель, посуда, бельё, телевизор, кто оплачивает телефон, будет ли медицинская страховка, кто покупает билеты на самолёт, на какой адрес мне можно выслать компьютер, а главное — какие темы выбрать для двух курсов профессора Ефимова. Декан, Элан Кимбал, предложил две: а) «Русский роман: литература и идеология»; б) «Постсоветская литература и культура».

Первая тема меня вполне устраивала, но вторая посеяла в душе лёгкую панику. Ведь это пришлось бы читать всю поросль скороспелого модернизма, заполнившую страницы российских журналов в 1990-е: Сорокина, Пелевина, Лимонова, Пьецуха и других. В подробном письме декану я объяснял, что за оставшиеся месяцы просто не успею охватить этот обширный материал, а если бы даже и успел, я никогда не сумею адекватно передать атмосферу новой культуры, в которой мне жить не довелось. Взамен я предложил курс под названием «Реабилитированная литература», включавший писателей и поэтов, возвращённых русскому читателю после 1990 года: от Мережковского, Цветаевой, Набокова до Мандельштама, Солженицына, Бродского. Моё предложение было принято, и соответствующие плакаты-листовки с описанием курсов литературного визитёра появились на стенах коридоров в здании славянского факультета.

У Сергея Юзвинского был полугодовой отпуск («саббатикал»), и они с женой Алей разъезжали по свету, поэтому в аэропорту меня встречала сотрудница кафедры Елена Крипкова. Она же отвезла меня в снятую квартирку, показав по дороге нужные гастрономы, аптеки, автобусные остановки, почтовые отделения. Дом Крипковых стал для меня на три месяца не только главным дружеским приютом, но и главной калиткой в царство мирового кинематографа: мать Лены, Ольга Михайловна, собрала фантастическую коллекцию лент, и благодаря ей я имел доступ к ещё не виденным мною шедеврам Антониони, Бергмана, Бертоллучи, Буньюэля, Годара, Пазолини, Эриха Ромера, Трюффо, Феллини и прочих европейских гигантов.

Вспоминая сейчас этот весенний семестр моего орегонского профессорства, я пытаюсь извлечь из памяти какие-нибудь кризисные моменты, болезненные коллизии, чтобы придать рассказу необходимый драматизм.

И не могу вспомнить решительно ничего тёмного. Вся картинка залита светом, и меня безнадёжно сносит в какой-то оптимистический соцреализм, в атмосферу полотен Лактионова, музыки Дунаевского, фильмов «Весёлые ребята» или даже «Кубанские казаки», поэмы Маяковского «Хорошо».

Как хорошо было проезжать утром на автобусе мимо зелёных орегонских холмов, входить в аудиторию, видеть перед собой молодые оживлённые лица, увлекать их за собой в путешествие по страницам любимых книг.

А после лекции отправляться в соседний библиотечный корпус и рыться там в книжных богатствах, как граф Монте-Кристо рылся в сокровищах своей пещеры.

Как хорошо было в субботу влезать в автомобиль, оставленный мне Юзвинскими, и мчаться на нём, орудуя ручной передачей, — вспомнил! овладел! — на берег реки с непроизносимым названием Умпукуа, в волнах которой леска вдруг наполнялась сладостной дрожью и небольшой хариус казался на струе могучим лососем.

Как хорошо было на следующий день зазвать кого-нибудь из новых друзей на уху, за которой следовала индейка из духовки и прочие кулинарные радости.

Или, наоборот, отправиться в гостеприимный дом Немировских, где и хозяева — математик Аркадий и писательница Юля, — и их гости с удовольствием слушали заезжего краснобая, высыпавшего на новых слушателей запасы своих историй, баек, анекдотов.

А по четвергам — непременно — в местный бридж-клуб, где можно было отдаться любимой страсти и зарядиться адреналином на всю неделю.

Нет, находились, конечно, и печальные пятна на этом солнечном пейзаже. Выяснилось, например, что деятельность славянской кафедры была в значительной мере парализована смертельной ссорой двух главных профессоров. «Вотчиной» профессора Альберта Леонга была фигура и творчество Эрнста Неизвестного, в своё время мы даже обсуждали с ним возможность издания в «Эрмитаже» его книги о знаменитом скульпторе. «Вотчиной» Джима Райса была тема «Фрейд и русская литература XX века». Причина ссоры таилась в годах минувших, и я так и не узнал, на чём разошлись орегонские Иван Иванович с Иваном Никифоровичем.

На кафедре математики было довольно много представителей третьей волны. С некоторыми я познакомился, бывал у них в домах. Ко мне они относились вполне дружелюбно, но между собой уживались плохо. Косые взгляды, язвительные реплики, снобистские комментарии, скрытая борьба за престиж пронизывали окружавшую их атмосферу и омрачали общение.

В конце семестра вернулись из вояжей Юзвинские и привезли с собой свои медицинские горести. Двадцать лет назад, родив в сорок два года сына Тома, Аля Юзвинская заболела раком щитовидной железы, и врачи давали ей от силы шесть месяцев жизни, но только при условии, что она согласится ампутировать плечо и грудь. «Нет, — сказала себе Аля, — я не могу допустить, чтобы мой сын рос без матери». Имея медицинское образование, она засела за книги и вступила в упорную войну с болезнью, пробуя то одни, то другие альтернативные способы лечения. Четыре года шли бои, победы сменялись поражениями, но в конце концов она одолела врага. Врач проделал все необходимые тесты и с изумлением объявил, что неизлечимый рак исчез, излечён.

— Я знаю, что вы не станете оповещать коллег об этом результате или описывать его в статье, — сказала Аля, — потому что он ставит под сомнение диагноз, поставленный вами четыре года назад. Но, скажите, если моя болезнь случится с кем-то из членов вашей семьи, вы поделитесь с ними моим опытом?

Врач промолчал.

А вот теперь смертельная опасность подступила к ней с другой стороны. Медленно и неуклонно враг по имени Альцгеймер гасил огоньки её сознания, и душа как будто испарялась на наших глазах из всё ещё прелестной телесной оболочки...

Русские поэты не попадали в программу курса, но однажды, когда речь шла о Пушкине-прозаике, я поделился со студентами своими мыслями о колдовстве поэзии. Есть такая метафора, сказал я: река времени. Используя её, мы обычно имеем в виду то время, которое измеряется нашими секундомерами, будильниками, календарями, датами сражений и революций. Но есть ещё две другие реки — такого времени, для измерения которого у нас нет приборов. В одной из них создаются предания и язык твоего народа, меняются нравы, вызревают религии, вскипают океаны вражды или вспыхивает непостижимый творческий подъём. В другой, ещё более далёкой от нашей способности понимания, расползаются континенты, появляются новые породы деревьев, зажигаются новые звёзды, исчезают динозавры. Искусство поэзии, мне кажется, состоит в том, что поэт смутно ощущает свою причастность всем трём рекам и умеет словесной игрой, чудесным прорывом слить их в одну. Очищающее погружение в воды этой слившейся реки и рождает в нашей душе чувство приобщения чуду.

По установившейся традиции каждая лекция линд-холмовского визитёра фиксировалась телевизионной камерой. Если бы такая техника существовала, когда Набоков читал свои лекции в Корнельском университете, не пришлось бы Вере Евсеевне просиживать часы в аудитории, стенографируя их. Просматривая ленты потом, я мысленно взывал к лектору на экране: «Эй, профессор, нельзя ли поживее?!» Но студенты, кажется, не были разочарованы, некоторые даже приводили на мои лекции своих друзей. Отзывы, оставленные ими на кафедре, были лестными, прощание — тёплым. Многие просили дать им список современных русских авторов, которых стоит прочесть в первую очередь.

Прощаясь с деканом Кимбалом и другими членами славянской кафедры, я настоятельно рекомендовал им в ближайшие годы пригласить на семестр Владимира Гандельсмана, расписывал его таланты и преподавательский опыт. Увы, вскоре после отъезда я узнал, что миссис Линдхолм охладела к проекту и прекратила финансовую поддержку. После меня на этом посту побывал Михаил Эпштейн, и на нём всё закончилось.

Тщеславные мечты — неизменная и простительная слабость всякого пишущего. Почём знать: может быть, сто лет спустя, какой-нибудь аспирант разыщет ленты моих лекций на полках Бахметьевского архива в Колумбийском университете, сдует с них пыль и напишет диссертацию на тему «Русская классика глазами последнего метафизика». Но всерьёз я мечтаю лишь об одном: чтобы безжалостный Альцгеймер не успел добраться до той ленты моей памяти, на которой отпечаталась счастливая орегонская весна 2001 года.

NB: Не спрашивай про радость «за что она мне?». Господь не торгаш.