Пришёл чёрный день

После смерти Довлатова работа на радио «Либерти» возобновилась обычным порядком. Маринин заработок, плюс доход от «Эрмитажа», плюс мои скромные журнально-газетные гонорары покрывали наши повседневные расходы, но не оставляли никакой возможности откладывать что-то на чёрный день. Будучи внештатным сотрудником, Марина не имела права на медицинскую страховку от своего нанимателя. Когда Наташа упала с велосипеда и повредила себе нос и губу, мы заплатили из своего кармана семьсот долларов за пластическую операцию.

Конечно, ситуация тревожила нас, и когда пришло известие, что «Голос Америки» ищет новых сотрудников, мы с Мариной оба подали заявления. Нужно было пройти тесты на скорость перевода с английского, на чтение текста в микрофон, на знание американской истории и конституции. Нам объявили, что результаты наших тестов были ниже требуемого уровня. Но я подозреваю, что новые сотрудники были подобраны заранее и остальных кандидатов тестировали ради соблюдения формальностей.

Наш чёрный день грянул в декабре 1992 года. Марина, как обычно, отправилась на работу, невзирая на начавшуюся с утра бурю. Ветер был такой, что в нью-йоркских небоскрёбах вылетали стёкла в верхних этажах и сыпались вниз на прохожих. Между стенами домов он ускорялся, как в аэродинамической трубе. Марина уже подходила к дому 1775 на Бродвее, когда очередной порыв подхватил её вместе с зонтиком, поднял в воздух и затем бросил на чугунную решётку, окружавшую ствол дерева.

Она почувствовала боль в бедре, но, воображая, что это просто ушиб, поднялась в радиостудию. Там её усадили в кресло и катали от компьютера к микрофону и обратно. Прибежала встревоженная администраторша и настоятельно расспрашивала, где произошло падение: на улице или внутри здания? Марина честно призналась, что на улице. Администраторша вздохнула с облегчением.

Только после полудня Марина согласилась, чтобы я приехал за ней к пяти часам и повёз к врачу. Многие улицы нашего городка были завалены упавшими деревьями, так что мы не сразу добрались до рентгеновского кабинета. Снимки показали перелом бедра, и мы отправились в больницу. Навстречу вышел санитар с креслом. Марина вылезла из машины и захромала ко входу.

— Что вы делаете! — испуганно воскликнул санитар. Перехватил её, усадил в кресло, вкатил в приёмный покой.

— Где женщина со сломанным бедром? — спросила медсестра.

— Вот женщина со сломанным бедром, — сказал санитар. — Or at least they say so! (Или по крайней мере так они говорят.)

Дальнейшее я описал в письме Найманам:

«Врач смотрел на снимки и с недоверием качал головой. Бормотал себе под нос нечто американское, что в вольном переводе на русский должно было бы звучать как “есть женщины в русских селеньях... да разве найдутся на свете такие огни и такая сила, чтобы пересилила русскую силу?”. Не выпуская из больницы, уговорил нас на операцию, которая и была произведена на следующий день. А на четвёртый Мариночку уже выписали из больницы, и она была доставлена домой, вся окружённая цветами.

Теперь она бодро ковыляет по комнатам, опираясь на костыли, но и на работу я её вожу, потому что иными путями выплатить эскулапам десять тысяч долларов не представляется возможным. Настроение между тем хорошее, а взаимная нежность в семье достигла того, что дерёмся за “кому мьггь посуду?”... Бедро заживает, только внутри металлические штыри, которых не видать».

Марина тоже описала происшедшее в весьма бодрых тонах: «Я действительно уже в порядке, и доктор Уайнстин, проверив рентгеном состояние сращённого им бедра, протянул “It’s beau-u-u-tilul!” («Оно прекрасно!»). В больнице один медбрат сказал: “Вы у нас самая молодая леди со сломанным бедром...” Игорёк — Геракл, чьи подвиги без калькулятора не сосчитать. Возит меня туда и обратно, готовит, издаёт, перекраивает как-то финансы, которые поют романсы... Просто хочется найти на дороге миллион для него, а не бёдра ломать. Я всё ругаю себя за две вещи: зачем не выпустила зонтик (на нём-то меня и понесло) и зачем вовремя не ела кальций... Оба эти самообвинения Игоря ужасно смешат».

В какой-то момент вдруг позвонил Бродский и, не здороваясь, прокричал:

— Что с Маришей?!

Я как мог успокоил автора строчки «только с горем я чувствую солидарность», заверил, что выздоровление займёт каких-то два месяца.

Мы бодрились, но мурашки страха ползли по спине. И когда в больничной бухгалтерии мне вручили счёт, я начал тихо сползать по стене. Вдобавок к восьми тысячам за операцию мы должны были заплатить дополнительно не две тысячи, как я надеялся, а десять тысяч: это за три ночи в обычной двухместной палате, где кровати были не из серебра, кран над раковиной — не из золота, а за пользование телефоном счёт был выписан отдельно.

Встревоженная бухгалтерша подбежала ко мне со стаканом воды и начала шептать над моим ухом:

— Ну что вы? Зачем?.. Не нужно так расстраиваться... Это же не для вас — для страховой компании.

— У нас нет никакой страховки.

— Да? Но как же?.. Вы выглядите культурным человеком... Как же можно жить без медицинской страховки?

Этот рефрен нам доводилось потом слышать десятки и сотни раз. Ответственный и разумный гражданин либо находит работу в фирме, которая обеспечивает своих сотрудников медицинской страховкой, либо покупает страховку у какой-нибудь частной компании. Расценки слишком высоки, вашему семейному бюджету они не по силам? Так они потому и высоки, что миллионы таких вот безответственных граждан пытаются увернуться, перекладывают эти необходимые траты на других.

В те дни я ещё не успел вчитаться и вдуматься в механизм раздувания цен на медицинское обслуживание в Америке и мне нечем было ответить на эту демагогию. Выходя из больничной бухгалтерии тем декабрьским утром, я только пытался утешать себя напоминанием: никогда мы не слыхали, чтобы врачи смогли разорить человека, довести до банкротства, потащить в суд, отнять дом. Да, выражение «семья была разорена медицинскими счетами» слышать доводилось. Но, может быть, она разорилась, потому что пыталась оплачивать их? А если просто взять и отказаться платить — что они могут нам сделать? Судить? И тем самым в очередной раз привлечь внимание прессы к своим безумным расценкам?

Несколько лет спустя, когда я работал над книгой «Стыдная тайна неравенства», истина приоткрылась мне. С середины 1960-х годов добрые законодатели, не желая портить себе репутацию введением нового налога для покрытия расходов на медицинское обслуживание, проталкивали тезис: «Мы заставим нанимателей-работодателей покупать медицинскую страховку для своих работников». Нанимателей людям не жалко — «пусть раскошелятся!» — и как-то все проглядели, что выражение «заставить покупать» звучит так же нелепо, как «заставить играть», «заставить любить». Рынок — это место, где свободный покупатель встречается со свободным продавцом. Недаром в английском языке понятия «справедливый», «красивый» и «ярмарка» обозначаются одним и тем же словом: fair. Но когда меня заставляют покупать законодательным постановлением, моя свобода уничтожена, я оказываюсь в полной зависимости от продающего — в данном случае от страховых компаний, и цены будут лететь только вверх, как воздушные шары.

Дальше — больше. Тысячи людей попадают каждый год в автомобильные аварии, их привозят в больницы с различными травмами и ранениями. И среди этих пациентов непременно будут такие, у которых нет медицинской страховки. Кто оплатит их лечение? Государство? Штат? Опять новое налогообложение? Но зачем? Мы выпустим закон, обязывающий каждого автомобилиста покупать страховку на лечение тех неудачников, которых он когда-нибудь может сбить своим автомобилем.

И самих врачей мы заставим покупать страховку против иска за неправильное лечение.

И владельцев маленьких бизнесов обяжем иметь страховки от несчастных случаев, которые могут случиться с их клиентами. Старушка облила себя горячим кофе в ресторанчике, и добрые присяжные присудили ресторанную корпорацию выплатить ей сколько-то миллионов — от этого тоже нужна теперь страховка. Другая упала в супермаркете, сломала бедро — плати страховая! (Сказала бы Марина, что упала в здании, — возможно, платить пришлось бы радио «Либерти».)

Для нас потянулись дни и недели мучительного противоборства на разных фронтах. Для начала я прямо заявил администрации больницы, что денег у нас нет, но мы готовы платить в рассрочку по сто долларов в месяц. К моему удивлению, они согласились на этот вариант почти без возражений. На другом фронте нужно было вступить в переговоры с организацией, носившей нежное одесское имя «Фима» (FEMA — Federal Emergency Management Agency). Она оказывала помощь жертвам наводнений, землетрясений, ураганов, лесных пожаров. На наше счастье, ветер, поваливший Марину в Нью-Йорке, был признан достаточно серьёзным стихийным бедствием, и «Фима» пришла на помощь пострадавшим от него. Мы послали соответствующее заявление, копии медицинских счетов, описание наших финансов, и вскоре получили от доброй «Фимы» чек для больницы на восемь тысяч долларов. Ещё какую-то часть долга срезала организация нью-джерсийских хирургов. Потом мы выплачивали остаток в течение нескольких лет. Но такой роскоши, как заболеть, не позволяли себе после этого долгие годы. А радиослушатели в России так и не узнали, что ведущая передачи «Бродвей 1775», Марина Ефимова, в течение двух месяцев перемещалась от редакторского стола до микрофона на костылях или в кресле на колёсиках...

NB: Больница — храм нашей новой религии. Когда Христос придёт во второй раз, Он, наверное, возьмёт бич и начнёт с изгнания торгующих из больниц.