Крыша над головой

Напротив кортов дом известный, а в нём супруги с дочерьми живут — их быт мелкопоместный в духовной жажде и телесной порою нарушаем мы.

Владимир Гандельсман

Дом в Энгелвуде служил нам верным пристанищем в течение двадцати лет. Десятки наших друзей находили ночлег и гостеприимство под его крышей, сотни авторов и читателей «Эрмитажа» побывали за накрытыми столами, расставленными в саду, поднимали бокалы, желая «мира и процветания дому сему». Однажды, в подпитии, я даже самоуверенно заявил, что покину любимое жилище только ногами вперёд. Однако ветры финансовой непогоды всё крепчали, и стоимость жизни вблизи «Большого яблока» Нью-Йорка росла неумолимо. Мы с Мариной оба работали не сбавляя темпа, но на седьмом десятке силы были уже не те, продолжать гонку было всё труднее. Пришлось задуматься о переезде.

Вопрос «куда?» даже не возникал. Конечно, поближе к дочери Лене и её семейству. Навещая их в пенсильванской глубинке, мы успели полюбить бескрайние зелёные холмы, расступающиеся перед урчащим автомобилем, белые шпили деревенских церквей, задумчивых лошадок в просторных загонах, парадные шествия цветущих яблонь по весне. Нам несказанно повезло с зятем: муж Лены, Гриша Эйдинов, оказался таким своим, будто рос вместе с нею в гуще нашей компании на берегах реки Великой. Наши семейные встречи и застолья всегда были окрашены радостным оживлением, а если ещё, оторвавшись от своих игр, появлялся внук Андрюша и удостаивал внимания, садясь дедушке или бабушке на колени, сердца «гранпа и гранма» таяли от нежности.

Жалко ли было расставаться с Нью-Йорком?

Мне — ничуть.

За двадцать лет я так и не сумел полюбить этот город. Он казался мне ослеплённым собственной многоэтажностью. За вздымающимися стенами небоскрёбов людям было уже невозможно разглядеть простые чудеса Творения, хотя они мелькали тут же, рядом — цветочками на уличных клумбах, чайками на Гудзоне, блеском прудов в Центральном парке. Культ успеха пронизывал воздух и души. И если ты не имел квартиры на Пятой авеню, не посылал детей в Стайвессон и Джулиард, не состоял членом закрытого клуба, не носил на запястье золотой «ролекс», ты обязан был считать себя несчастнейшим человеком и прилагать все силы к тому, чтобы изменить эту невыносимую ситуацию.

Иерархическая лестница уходила под небеса, но каким-то диковинным образом снобизм ухитрялся устраивать состязания и на ниве извращённого, гипертрофированного демократизма. Скамейки в парках? Облик города омрачён бездомными, спящими на них? A-а, вы предлагаете поставить скамейки с разделительными поручнями, так, чтобы на них можно было сидеть, но нельзя было разлечься? О нет, бездомные могут подумать, что мера направлена специально против них, и это нанесёт удар по их самолюбию. Мы лучше уберём все скамейки в двенадцатимиллионном городе — чтобы никому не было обидно.

Общественные туалеты? Конечно, мы за. Но вы понимаете, что каждый такой туалет должен иметь въезд для инвалидной коляски? Ах, это слишком удорожает строительство, займёт слишком много бесценного городского пространства? Но наша гуманная забота об инвалидах важнее ваших мелочных расчётов. И город, принимающий каждый день миллион приезжих, стоит без скамеек и без общественных туалетов.

Оставалась слабая надежда на то, что в городском муниципалитете заседают всё же не чувствительные идиоты, а хитрые дельцы, подкупленные владельцами городских кафе и ресторанов. «Уберём скамейки и туалеты — и визитёру поневоле придётся лишний раз зайти в наше заведение. А сколько несчастных стариков не успеют отыскать на незнакомых улицах какой-нибудь «Макдоналдс», чтобы облегчить себя, — то не наша забота».

И эти наглые вездесущие граффити на стенах домов и вагонов метро.

И назойливые мойщики автомобильных окон, кидающиеся к тебе у каждого светофора.

И пробки, пробки на всех шоссе и проездах.

И сонмы машин, тщетно кружащих по улицам в поисках местечка для парковки.

И полицейские, азартно выписывающие штрафной билет в ту самую секунду, когда счётчик выбросил красный флажок.

Чужой, враждебный, презрительный город — с ним я готов был расстаться без сожалений.

Другое дело — Марина. В отличие от меня — раифской деревенщины, она была насквозь горожанкой из Петербурга. Для неё остаться без театров, музеев, манящих огоньков кафе, оживлённой толпы на улице — жертва нешуточная. Но и она готова была принести её на алтарь семейного благополучия. Тем более что чудеса компьютерной эры уже позволили ей не ездить на студию, готовить радиопередачи не выходя из дома. А для радиоволн — что десять миль от дома в Нью-Джерси, что сто пятьдесят миль от городка в Пенсильвании — разницы никакой.

Прежде чем выставить наше жилище на продажу, необходимо было его подремонтировать. Всё же за шестьдесят лет, прошедших со времени его постройки, какие-то черты одряхления неизбежно появлялись в нём. Время от времени начинала протекать крыша, и мы либо вызывали ремонтников, либо я сам лез наверх и замазывал щели специальной смолой. На белых наружных стенах возникали тёмные потёки — мне пришлось овладеть ремеслом маляра, часами стоять на приставной лестнице, орудуя кистью и валиком. Палая листва каждую осень забивала водостоки, и её приходилось выгребать вручную, одновременно сдирая и отростки вьющихся кустов, успевшие вскарабкаться на черепицу.

Серьёзную проблему представляли регулярные наводнения в подвале. Ящики с книгами стояли там на деревянных подставках-поддонах, но если вода поднималась выше десяти сантиметров, нижнему слою грозила гибель. Для откачки воды, в специальном углублении в полу, был установлен насос, который автоматически включался уже при наводнении в два сантиметра. Но однажды ночная буря не только принесла ливни, но и оборвала электрические провода в городке. Мне пришлось вынуть насос из углубления и всю ночь вычёрпывать оттуда воду ведром.

Однако самой опасной хворью нашего домика оказались термиты. Мы обнаружили их довольно рано, вызвали команду профессиональных борцов с этими тварями уже в 1997 году. Нежные беленькие существа, не выносящие дневного света, они строили на стенах закрытые туннели, по которым добирались из своего гнезда в глубине земли до любой древесины, находящейся в доме. Несущие балки в нашем подвале выглядели целыми и крепкими, но внутри оказались изъеденными до кружевного состояния. Причём инстинкт позволяет термитам предвидеть момент катастрофы и покинуть изъеденную конструкцию раньше, чем она обрушится.

Приехавший ремонтник отколупнул коричневую полоску на стене подвала, и моим глазам открылась вереница беленьких древоедов, ползущих к месту бесплатных обедов.

— Вот они, мои кормильцы, — с нежностью сказал ремонтник. — Что бы я без них делал? Остался бы без работы.

— Но я надеюсь, что на место изъеденной балки вы поставите новую не из обычной сосны, а обработанную специальными химикалиями? — спросил я.

— Не имею права. Недавно были приняты изменения строительного кода, запрещающие использовать пропитанную древесину внутри домов. Потому что, если случится пожар, она начнёт выпускать ядовитые пары, и люди могут погибнуть.

— Люди погибнут и так, если наглотаются даже обычного дыма. А то, что мудрецы, сочиняющие строительные коды, заранее отдают меня термитам на поедание — это как?

— Да вы не волнуйтесь. Вот я дам вам телефон одной конторы — они приедут и всех моих кормильцев изведут.

Действительно, из конторы по борьбе с домашними насекомыми и грызунами прислали бойкого паренька, который тут же насверлил дырок вдоль опасной стены и вогнал туда несколько литров боевых отравляющих веществ. Мы заключили с конторой контракт, и паренёк исправно приезжал раз в год, повторял свои антитермитные манипуляции и уезжал с чеком на шестьсот долларов в кармане.

Увы, то ли их яды были слабоваты, то ли контора боялась по-настоящему победить врага и остаться без заказов, но оказалось, что все эти годы термиты продолжали тайно делать своё чёрное дело. Мы узнали об этом лишь по тому, что осел пол в углу гостиной и штукатурка рядом с входной дверью украсилась трещиной. Приехавший ремонтник спустился в подвал, достал отвёртку и начал тыкать ею в гладкую поверхность несущих балок. В каких-то местах древесина откликалась уверенным стуком, но в других отвёртка протыкала её, будто она была сделана не из дерева, а из голландского сыра. Игла страха начала свой ход в моей груди с такой неумолимостью, словно цепочка термитов каким-то образом добралась прямо до сердца и начала орудовать своими крошечными челюстями.

NB: Нет, вы правда хотите, чтобы полицейские покончили с преступностью, врачи — с болезнями, экстерминаторы — с крысами, клопами, тараканами? А может быть, вы тогда и снабдите их верёвкой длиной в тысячу миль, чтобы все они могли повеситься за ненадобностью?