«Новый Вавилош

В лекциях студентам я пытался описать один скрытый фермент литературного произведения очень для меня важный. Назвал его «оправдание полившейся речи». Например, поэт может взяться за перо, чтобы воспеть возлюбленную, воззвать к современникам или к Богу, заклеймить порок, послать привет ушедшим в мир иной — Наполеону, Барклаю-де-Толли, Джону Донну, Марии Стюарт, Роберту Фросту. «А вы, надменные потомки», «Мой милый, что тебе я сделала?», «Губ шевелящихся отнять вы не могли» — это всё кусочки яростных диалогов, которые кипят в душе поэта и выплёскиваются на современников естественно и оправданно, как буря с градом и молниями. Если же мы не ощущаем внутреннего порыва за строчками стихов, у нас возникает тягостное подозрение, что поэт заговорил лишь для того, чтобы покрасоваться мастерством рифмоплётства.

Прозаикам легче. Открыть рот, чтобы рассказать историю, — дело всегда заведомо оправданное. Отгого-то так часто возникает неловкость при чтении писателей «бессюжетных», даже таких талантливых, как Пруст или Джойс. Но самый выигрышный, самый «оправданный» жанр — семейная хроника, эпопея с многими героями. «Форсайты», «Будценброки», «Семья Тибо», да и наши «Господа Головлёвы», «Детство, отрочество, юность», даже какой-нибудь «Клим Самгин» или «Хождение по мукам» содержат этот оправдательный фермент: автор не просто пишет, а как бы возрождает почётную традицию летописания.

Мне тоже всегда хотелось написать семейную эпопею. Зарубленный — и разрубленный на две части — роман «Зрелища» по сути представлял собой первую такую попытку. Его герои и персонажи потом всплывали в отдельных рассказах и повестях («Телевизор задаром», «Переписка», «Миллион», «По дороге с работы»), и я был бы рад, если бы какой-нибудь смелый издатель в будущем опубликовал всю эту прозу под одной обложкой, назвав том «Квартира Соболевских». Однако войны, террор, эмиграция рвали семейные связи так безжалостно у меня на глазах, что на большой семейный эпос перо просто не поднималось.

Зато меня увлекла игра, нащупанная в романе «Суд да дело». Я воскресил там чужих героев: Лолиту и Холдена. Почему бы не проделать то же самое с героями моих собственных книг? Многие из них были мне всё ещё дороги и интересны, многие были несправедливо обойдены, остались едва намеченными двумя-тремя чертами. В романе «Архивы Страшного суда» подробно был выписан сын героини, Илья, но его младшая сестра, Оля, осталась просто пятиклассницей в форменном школьном платье и с поджатыми губами. Разве не увлекательно было бы дать ей расцвести во взрослую женщину, полную надежд и нерастраченной любви? Герой романа «Седьмая жена» на протяжении пятисот страниц разыскивает любимую дочь Голду в загадочной «перевёрнутой» России, но сама она остаётся всё время «за кадром» и — найденная — едва мелькает перед глазами читателя. Разве не славно было бы извлечь Олю и Голду и свести их с сыном Долли-Лолиты из романа «Суд да дело»?

Сюжет нового романа, конечно, должен был быть напряжённым. Марина давно с неодобрением относилась к моему увлечению криминальной хроникой, показываемой по американскому телевидению. В оправдание я Ссылался на русскую классику. Четыре главных романа Достоевского построены вокруг убийств, отчёты «Из зала суда» переполняют «Дневник писателя», не говоря уже о каторжных воспоминаниях в «Записках из Мёртвого дома». Толстой служил присяжным заседателем в суде, зачитывался газетными статьями о судах, и всё это потом всплывало в таких его вещах, как «Власть тьмы», «Живой труп», «Крейцерова соната», «Дьявол», «Воскресенье». Даже у Чехова самое длинное произведение — описание сахалинской каторги.

Криминальная тематика не зря захлестнула мировую литературу, кино, телевидение. Читатель-зритель подсознательно уверен: там, где человек решился на опасное преступление, страсть, двигавшая им, была сильной и подлинной. Не зря ведь Бродский писал: «Ди кунст гехапт потребность в правде чувства». Цветаева шла ещё дальше и отчеканила в статье о Пугачёве: «Нет страсти к преступившему — не поэт».

Вглядываясь в себя, я должен был с грустью признать, что, по цветаевским критериям, в орден поэтов мне ходу не было. В отличие от неё, московской барышни из благополучной семьи, моё детство и отрочество проходило в гуще «преступивших», то есть шпаны и ворья всякого рода, и никакой страсти к их миру во мне не осталось — только страх, отвращение, презрение.

Достоевский мог создать Раскольникова, Рогожина, Свидригайлова, Ставрогина потому, что находил отзвуки их страстей и порывов в собственной душе. Что же оставалось бедному мне, если душевный строй преступника был мне совершенно чужд? А вот что, догадался я: моего героя унесёт в тюремный мир ложное обвинение.

Но как же я смогу воссоздать тюрьму, не проведя за решёткой ни одного дня в своей жизни? Ведь даже мой шанс попасть в камеру «за неуважение к суду» при отборе присяжных — и тот не осуществился. «Ну ничего, — утешал я себя. — Если ты сумел по книгам и альбомам воспроизвести Древний Рим V века, Новгород XV и Лондон XVII, как-нибудь справишься с американскими тюрьмами века двадцатого».

Библиография к новому роману насчитывала более ста наименований, и одна книга так и называлась: «Путешествие по стране Тюрьма»[95]. Бесценным источником оказалась книга Теда Конновера «Новый надзиратель. Охраняя Синг-Синг»[96]. Этот американский журналист подошёл к своей задаче всерьёз: поступил в школу тюремных надзирателей, проучился в ней положенные полгода и потом год работал в знаменитой тюрьме, расположенной на берегу Гудзона. В какой-то мере с него я писал персонаж, носящий в романе имя си-о Кормер. (Си-о — от английского С.О. — correctional officer.)

В «Звезде» роман был принят на ура и немедленно вставлен в план 2009 года[97]. То же самое и в издательстве «Азбука»: в сентябре того же года там не только опубликовали «Обвиняемого», но и переиздали три предыдущих романа, юные персонажи которых повзрослели и перекочевали в новый. Таким образом мой замысел о создании тетралогии «Новый Вавилон» осуществился, чему я был очень рад.

Большинство рецензентов отнеслось к «Обвиняемому» благосклонно. В статьях мелькали фразы: «Культурологическое исследование, упакованное в цветную обёртку образцового триллера»; «Роман только маскируется под детектив... на самом деле он о свободе воли и о тех рамках, которые на человека накладывает современное общество»; «При всей виртуозной лёгкости и увлекательности текста, это и редкостное для детективного жанра интеллектуальное чтение».

Как водится, раздавались и голоса, окрашенные сарказмом, даже прямой злобой. Но я утешал себя тем, что сленг, используемый авторами отрицательных рецензий, выдавал в них представителей нового поколения «пушкиноведов с наганами»: «любить безбашенно», «герой типа бунтарь», «неплохой чувак, которого подставили», «влюбляться вусмерть». Были ещё переговоры об экранизации с телекомпанией Star Media, но они закончились ничем.

Однако ни огорчаться, ни радоваться по поводу реакций на опубликованный роман душевных сил не хватало. Потому что уже за год до его выхода, с января 2009 года, новый большой проект захватил меня властно и безраздельно — всё внимание, все поиски, все чувства теперь были отданы ему.

NB: Сочиняя книги, строя соборы, высекая скульптуры, делая научные открытия, мы просто на разные лады пытаемся разрушить проклятье нашей мимолётности в этом мире.