Терроризм сегодня

Зло существует, чтоб с ним бороться,

А не взвешивать в коромысле...

Иосиф Бродский

Когда мы жили в Нью-Джерси, нам нравилось время от времени покупать какие-то русские деликатесы в небольшом магазинчике, специализировавшемся на продуктах из Восточной Европы: красную икру, воблу, солёные и сушёные грибы, пастилу и прочее. Находясь рядом с прекрасной французской пекарней, корейским супермаркетом и японским рестораном, магазинчик выживал с трудом, переходил из рук в руки. Однажды, зайдя в него, я обнаружил очередных новых владельцев: трое или четверо красивых молодых людей арабской внешности прервали свою беседу и уставились на меня с недоумением и, как мне показалось, неудовольствием. Я попытался выяснить у них, будут ли они продолжать торговлю продуктами из России. Выяснилось, что по-английски они едва-едва могут связать несколько слов. Единственное, что мне удалось узнать: новый хозяин — сириец, а сами они — из Ливана и Иордании.

Внешность молодых людей запала мне в память. Гордость, высокомерие, никаких улыбок зашедшему покупателю. С таким выражением лица идут на опасное задание, на самопожертвование, а не торчат за прилавком с пирожками и квашеной капустой. Чем-то они напомнили мне портреты Желябова, Рысакова, Гриневицкого, Каляева. Я понял, что русские деликатесы нам придётся искать где-то в другом месте.

А вскоре грянуло одиннадцатое сентября. И я не удержался: послал в местное отделение ФБР описание подозрительной арабской компании под вывеской русской продовольственной лавки. Не знаю, сыграло ли оно какую-то роль. Но полгода спустя в газетах появились статьи, описывавшие раскрытие сети террористов в нашем графстве Берген. К сожалению, расследование тянулось слишком долго, злоумышленников что-то спугнуло, и большинству их удалось скрыться. Русская лавка опять опустела.

Я вспомнил этот эпизод, когда поттсвильская библиотека прислала мне заказанный мною замечательный труд Стивена Эмерсона «Джихад в Америке»[89]. Автор его — американский журналист и кинодокументалист, вот уже два десятилетия ведущий независимое исследование проникновения террористов в западный мир. За один из его фильмов джихадисты вынесли ему смертный приговор, и ФБР известило его, что посланная команда убийц уже прибыла в США. К счастью, Эмерсон до сих пор жив и продолжает свою борьбу: публикует статьи и книги, участвует в конференциях, даёт показания различным правительственным комиссиям по борьбе с терроризмом.

Много любопытного и тоску нагоняющего узнает читатель из книги Эмерсона. Западный мир отделил церковь от государства? Но мусульманская церковь не желает отделяться — она видит свой долг в том, чтобы господствовать над государством. И этот свой долг мечети выполняют страстно, изобретательно, неутомимо. Так как доходы религиозных учреждений не облагаются налогом, никто не может узнать, какие суммы собираются в виде пожертвований, сколько сотен миллионов течёт и течёт непрерывно из мечетей Европы и Америки на поддержку террористов Палестины, Алжира, Египта, Чечни, Афганистана, Пакистана. Пропаганда ненависти и джихада подхватывается на магнитофонные ленты и разлетается по всему мусульманскому миру. На прилавках рядом с мечетями вы можете купить тренировочные видео для военной подготовки джихадистов. На других будет показано, как палестинские «предатели» под пытками сознаются в своих преступлениях. Продаются и детские книжки для раскрашивания, использующие в качестве сюжета инструкцию «Как убить неверного»[90].

Строгие правила, регулирующие возможности расследования религиозных учреждений, запрещают сотрудникам ФБР даже собирать брошюры и журналы исламистов, открыто продающиеся в киосках и продуктовых магазинах. Против отдельных агентов, нарушивших эти правила, могут быть — и неоднократно были — возбуждены судебные иски со стороны мечетей и «благотворительных фондов»[91].

Многими чертами террор джихадистов напоминает террор анархистов-социалистов в XIX веке. Тогда так же бомбы взрывались в кафе и скверах, так же лилась кровь невинных людей на улицах Парижа и Лиона, Лондона и Манчестера, Чикаго и Нью-Йорка, Москвы и Санкт-Петербурга, Вены и Сараева. Существующие формы государств, вступавших в индустриальную эру, объявлялись преступными, а всем сотрудникам административного и судебного управления заранее и заочно выносился смертный приговор. От пуль, бомб и кинжалов анархистов гибли не только рядовые защитники права и порядка, не только министры, губернаторы, полицеймейстеры, но и главы государств и члены их семей: русский царь Александр Второй (1881), французский президент Сади Карно (1894), премьер-министр Испании Антонио Канова (1897), австрийская императрица Елизавета (1898), король Италии Умберто Первый (1900), президент США Мак-Кинли (1901), король Португалии Карлуш Первый и его сын Луиш Филипе (1908), российский премьер-министр Пётр Столыпин (1911), наследник австрийского престола эрцгерцог Фердинанд (1914).

Лидеры джихадистов неустанно повторяют свой лозунг: «Никаких переговоров с врагами ислама. Только джихад и автомат».

Лидер анархистов князь Кропоткин писал: «Необходим постоянный бунт — кинжалом, ружьём, динамитом. Для нас годится всё, что выходит за пределы законности».

Во многих странах идеи анархизма-социализма смогли победить под знаменем коммунизма, и оказалось, что программа безбожников-коммунистов совпадает с программой фанатично верующих исламистов во всех десяти главных заповедях.

1. Полное подчинение человека воцарившейся догме и властям предержащим.

2. За попытку отступничества — бегство за границу, переход в другую веру — смерть.

3. За критическое или просто ироничное замечание в адрес живых или мёртвых святых — смерть.

4. Последовательное подавление свободной рыночной и финансовой деятельности.

5. Строжайший контроль за искусством и наукой, уничтожение неугодных произведений или открытий.

6. Как коммунистическая партия в её ленинской конструкции, ислам стремится контролировать государство, не подчиняясь ему и не неся никакой ответственности[92].

7. Отсутствие законной и зримой оппозиции, которая могла бы корректировать действия властей.

8. Коммунистическая партия всегда права, ибо опирается на священное учение Маркса — Ленина; и так же всегда прав господствующий мусульманский улем, ибо он опирается на священные заветы пророка.

9. Весь окружающий мир населён сатанинскими силами — капиталистами, неверными, главная задача которых — уничтожить «светлое царство» коммунизма, ислама.

10. Смерть в бою с врагами — величайшее жизненное свершение, открытое каждому подданному «светлого царства».

В истории мировой культуры трудно найти две книги более далёкие друг от друга, чем Коран и «Капитал».

Каким же образом могло случиться, что два гигантских исторических движения, превратившие их в свои священные писания, оказались столь похожими друг на друга по объявленным целям, по применяемой стратегии борьбы, по силе иррациональной ненависти, пылающей в сердцах тех, кто идёт на смерть за святыни коммунизма или ислама?

Всякий честный исследователь, дошедший до этого грозного почему?, должен будет обратить внимание на одно важнейшее совпадение: эпицентрами террора оказывались страны и народы, вступавшие в стадию перехода от аграрной эры производства к эре индустриальной. Неизбежная ломка социальных, моральных, религиозных устоев, связанная с этим переходом, вызывала такое смятение в умах, такую волну страданий, так калечила судьбы людей, что возмущение против неё принимало самые яростные и иррациональные формы. Попробуем поставить себя на место сегодняшнего мусульманина, живущего в аграрной стране, и вообразить, чем грозит ему любой сдвиг в сторону вступления в индустриальную эру.

Первое: он безусловно утратит гордое сознание своего превосходства над людьми других вероисповеданий; если он захочет, чтобы машиностроители приехали помогать его стране, ему придётся терпеть на улицах своих городов церкви, костёлы, синагоги и даже буддистские храмы.

Второе: он должен будет — стиснув зубы — смириться с тем, что он привык считать пределом падения в бездну порока: женщин с открытыми ногами, плечами, мужчин, поднимающих бокалы с вином, кинотеатры и телевизоры, музыку из репродукторов, танцы на площадках ресторанов и прочие мерзости.

Третье: страшное сомнение будет терзать его — почему Аллах не карает неверных за их порочность? Почему сделал их богаче и сильнее него — блюдущего заветы пророка, отказавшегося от наслаждений, даруемых языческими богами, Бахусом и Эросом? Что если не все заветы несут в себе абсолютную истину?

Четвёртое: он утратит абсолютную власть над женой и детьми, должен будет позволить им свободный выбор собственной судьбы, и потом ему придётся глотать день за днём позор, которым его единоверцы и соплеменники окружают человека, настолько утратившего честь и достоинство отца и господина.

Но кроме этих горестно очевидных утрат, он смутно предчувствует и другие поля своей несовместимости с миром машиностроителей.

Кочевнику, для того чтобы войти в земледельческую эру, нужно было расстаться со свободой перемещения в пространстве — и это было для него мучительно.

Сегодняшнему земледельцу для вступления в эру индустриальную необходимо расстаться со свободой перемещения во времени — и он подсознательно сопротивляется этому, порой с отчаянием, кажущимся нам смехотворным. Привычка человека индустриальной эры просыпаться по звонку будильника, вовремя являться на службу, чётко выполнять рабочие операции в ритме конвейера представляется нам настолько естественной, что мы забываем, как трудно было привыкать к этому в процессе школьного обучения. Российское презрение к диктату хронометра, описанное выше в главе пятнадцатой, есть яркое свидетельство того, что далеко не все ещё россияне завершили переход в индустриальную эру.

Другое необходимое условие успешного перехода: человек должен подчинить свой ум дисциплине мышления. Эта дисциплина создаётся и поддерживается самым страшным для многих элементом — участником — духовной жизни человека: сомнением.

Сомнение есть некий полицейский, добровольно впущенный нами в сознание, который призван проверять правомочность каждой мысли, каждого утверждения, каждого верования. Индустриальная эра началась не с изобретения паровой машины, а с великих носителей — и защитников — фермента сомнения: Коперника, Лютера, Эразма Роттердамского, Томаса Мора, Монтеня, Спинозы, Декарта, Гоббса, Галилея, Джордано Бруно, Локка, Монтескье, Канта. Выращенные в атмосфере почитания этого ключевого элемента, мы забываем, какой мукой сомнение может обернуться в душе человека, ищущей цельности и единства картины мира.

Слепая вера в пророка, Аллаха, Коран, Сунну потому так и дорога мусульманину-земледельцу, что она защищает его от этого опаснейшего червя, которым изгрызаны души машиностроителей. Ни в речах шейхов, ни в проповедях мулл, ни в заявлениях джихадистов, ни в интервью террористов не обнаружим мы этого — столь естественного для нас — микроба-искусителя. Понятно, что всякое движение науки давно остановилось в мусульманских странах: её рост и развитие возможны только при условии, что каждый новый шаг, новая формула, новая гипотеза беспощадно проверяется и испытывается этим универсальным инструментом. Но что важнее: развитие какой-то абстрактной науки или возможность прожить жизнь без мук сомнения?

Ни кочевники, ни земледельцы не могли совершить скачок в следующую эру единодушно, всем народом. Страшные междуусобия раздирали в переходный период племена иудеев, македонцев, галлов, готов, гуннов, норманнов, монголов и прочих. Точно так же и при переходе в индустриальную эру каждый народ проходил и проходит через кровавые революции и гражданские войны. В XVII веке они полыхали в Англии, Германии, Франции (религиозные войны), в XVIII—XIX — в США, Италии, Мексике, в XX — в России, Испании, Китае, в XXI настал черёд арабского мира, впереди — уже начавшиеся — страшные кровопролития на африканском континенте. Этот переход будет происходить с разной скоростью, может растянуться на века, и всё это время глухая ненависть отставших народов к народам, ушедшим вперёд, будет бурлить неостановимо и опалять нас новыми атаками и терактами.

Весь накопленный запас наблюдений и размышлений над связью между иррациональным террором и историческими переходами племён и народов с одной ступени технологического развития на другую отлился, в конце концов, в книгу «Грядущий Аттила»[93]. Главный её вывод: мучительное противоборство между народами-земледельцами и народами-машиностроителями будет таким же долгим и кровавым, каким было противоборство между кочевниками-мигрантами и оседлыми земледельцами в минувших тысячелетиях. Любой политик, обещающий избирателям установление «прочного и справедливого мира» между враждующими лагерями, есть просто очередной Чемберлен, не понимающий иррациональной ненависти, горящей в душах Аттилы, Чингисхана, Тамерлана, Гитлера, Сталина, Пол Пота, Бен Ладена.

Во вступлении к книге «Стыдная тайна неравенства» я заранее предупредил читателей: если вы верите, что люди от рождения равны по своим талантам и энергии, дальше можете не читать. Во вступлении к книге «Грядущий Аттила» я заранее простился с читателем добрым, сострадательным, благоразумным — то есть с лучшей частью человечества, которая не верит — не знает, — что ненавистью можно наслаждаться, убийством — упиваться, разрушением — гордиться, которая воображает, что все кровавые извержения человеческой злобы в XX веке можно объяснить ошибками политиков, жадностью эксплуататоров, бедностью и невежеством масс, натравливанием, пропагандой.

Моя книга честно обращалась только к тем, кто готов защищаться от очередной чумы, накатывающей на мир под зелёным знаменем пророка Мухаммеда. В эпилоге, названном «Защищая Фермопилы», были перечислены оборонительные ходы и мероприятия, которые казались мне выполнимыми и необходимыми уже сегодня.

NB: «Труд освобождает» — было написано над воротами нацистских лагерей. А над дверьми революционеров, конспираторов, террористов уместен был бы лозунг: «Ненависть освобождает». От сомнений, стыда, раскаянья. Именно поэтому её так много в мире.