Мучителей толпа

Африка ужасна, Африка опасна!

Не ходите в Африку, дети, ни-ког-да.

Корней Чуковский

Мы уже привыкли к тому, что все финансовые операции, связанные с арендой, покупкой, продажей дома, проходили при участии адвоката. Каким образом — когда — американским крючкотворам удалось установить это правило, приносившее им по 700—900 долларов за два часа потраченного времени, мы не спрашивали. Раз так заведено — не нам — иммигрантам — протестовать, не нам менять. И на этот раз «Фокстонс» рекомендовал нам воспользоваться услугами известного им адвоката, миссис Гарнет. Мы, не пискнув, выложили ещё семьсот пятьдесят кровных долларов, и машина завертелась.

Сложность заключалась в том, что нам некуда было переезжать, пока дом в Пенсильвании не был достроен. С другой стороны, пенсильванская Роз торопила нас подписать акт на покупку, потому что, как ей стало известно, к дому уже присматривались другие покупатели. Мы, в свою очередь, стали торопить африканского покупателя — будем для краткости называть его мистер Олу — завершить сделку поскорее, но так, чтобы нам было оставлено право пожить в проданном доме ещё два-три месяца. Агент покупателя, мистер Холл, предложил всем собраться 11 июля для подписания необходимых документов и чеков, и мы согласились на эту дату.

Увы, 11-го июля никто из участников сделки не явился на процедуру завершения. Их телефоны отвечали механическими голосами ответчиков, на электронные послания они не откликались. Восемнадцатого июля я писал нашему адвокату: «Нас очень тревожит то, что сделка откладывается на неопределённое время. Адвокат покупателя, мистер Гэйл ер, практически недостижим и не подготовил необходимые документы. Он может быть в отпуске, в больнице, в другом штате... Дальнейшие отсрочки могут сорвать нашу покупку дома в Пенсильвании».

Девятнадцатого пришла записка от агента мистера Олу: «Игорь, я получил ваше письмо. Пытаюсь назначить дату. Мой клиент тоже торопит меня завершить сделку».

Двадцать пятого мы получили письмо от пенсильванской Роз: «Я только что говорила с адвокатом Гэйлером... Он объяснил, что банк не даёт заём его клиенту, мистеру Олу. Если это препятствие удастся преодолеть, оформление вашей покупки можно будет завершить в четверг, а нашей — в пятницу. Строители обещают закончить все работы в доме к этому времени».

Примечательно, что адвокат Гэйлер сам снимал трубку, когда звонила Роз (надеялся заполучить нового клиента?), а наши звонки игнорировал упорно.

Двадцать седьмого июля наша миссис Гарнет прислала мне копию письма, отправленного ею команде покупателей. Этот документ заставил меня усомниться не только в её профессионализме, но и просто в умственных способностях. Письмо было адресовано мистеру Олу, начиналось обращением «Мистер Олу», но в первой же строчке стояло «Ваш клиент, мистер Олу...» Датированное 27 июля письмо категорически-ультимативно требовало провести завершение сделки 27 июля в офисе миссис Гарнет.

Её способ общения с нами также не укладывался в рамки нормального поведения. Если мой звонок заставал миссис Гарнет в её офисе (что случалось крайне редко), трубку всё равно брала секретарша, и разговор происходил через неё. То есть она не переключала телефон на свою хозяйку, а криком передавала ей мои слова в соседний кабинет и потом пересказывала мне то, что ей кричала оттуда хозяйка. Был ли какой-то смысл в этой методе? Может быть, миссис Гарнет таким образом защищала себя от собеседников, которые попытались бы записать её слова на магнитофон? Но такая попытка была бы нарушением законов штата Нью-Джерси и не могла представлять для неё никакой угрозы.

В отчаянии, не зная, что предпринять, я на следующий день отправил адвокату Гэйлеру письмо с угрозами. Нет, я не обещал поджечь его дом, взорвать автомобиль, отравить собаку — всего лишь сообщал, что буду жаловаться на него в адвокатскую ассоциацию штата Нью-Джерси. Мистер Гэйл ер немедленно откликнулся на это послание письмом на адрес миссис Гарнет, в котором извещал её, что её клиент, мистер Ефимов, совершил по отношению к нему уголовное деяние, квалифицируемое словом «шантаж», и он немедленно отправляется в суд, чтобы вчинить официальный иск против правонарушителя. Впоследствии три адвоката не моргнув глазом подтвердили мне, что да, обещание пожаловаться на них в их собственную организацию квалифицируется ими как шантаж.

Завершение сделки не состоялось ни 30 июля (предельный срок, указанный в договоре), ни 1 августа, и на следующий день я отправил в «Фокстонс» отчаянное письмо:

«Мы в полном недоумении, смятении, растерянности. Вчера мы получили имейл от рекомендованного вами адвоката, миссис Гарнет, в котором она извещала нас, что покупатели предлагают устроить завершение сделки 12 августа. Я позвонил ей и задал вполне естественный вопрос: если они опять обманут и не явятся с деньгами, можем ли мы снова выставить дом на продажу? “Нет, — отвечала миссис Гарнет, — вы не можете выставить на продажу дом, который уже был продан”.

Я был ошеломлён. Что она имела в виду, произнося слово “продан”? Если деньги не уплачены продающей стороне, как можно считать дом проданным? “Какая предельная дата завершения сделки стоит в контракте?” — “Такая дата не указана”. — “Вы хотите сказать, что подписали за нас контракт, не указав даты? И они могут держать нас в подвешенном состоянии сколько им вздумается?” — “Вы можете подать на них в суд”. — “Я не хочу идти ни в какой суд! Я просто хочу продать наш дом!” Ответом мне было молчание».

Мистер Олу и его адвокат то исчезали, то появлялись снова и требовали, чтобы дом был продан только им и никому другому. В противном случае они грозили наложить на дом — тут я впервые услышал это страшное слово: lien (арест). Один из наших соседей в своё время попался в эту юридическую ловушку и объяснил, как это делается. Адвокат подаёт в суд заявление о том, что в финансовой истории какой-то недвижимости обнаружилась серьёзная недоплата и требуется время, чтобы провести необходимое расследование. Суд немедленно удовлетворяет ходатайство, и на дом накладывается временный арест. Он может длиться и год, и два. И всё это время компания-покупатель имеет право объявлять этот арестованный дом своей собственностью, тем самым раздувая видимость своего финансового могущества. Создав двадцать-тридцать фальшивых «линов», жулики могут представлять себя владельцами многомиллионного состояния.

Мера моего ужаса и отчаяния отразилась в письме, отправленном в «Фокстонс» 14 августа: «Хелло, миссис Кауфман! Скажите ради Бога: чем я заслужил такое обращение? Неужели я, с моим иностранным акцентом, Действительно выгляжу таким дураком, что вы в своём письме могли потребовать от меня сначала подписать контракт с мистером и миссис Энгельгардт, а потом уже приступить к его обсуждению и исправлению?

В Советском Союзе я несколько раз был на допросах в КГБ. В США дважды сражался в судах, отбивая гражданские иски, предъявленные видными адвокатскими фирмами, и победил оба раза. Но никогда ещё я не ощущал себя настолько униженным, пренебрегаемым, оскорблённым, как в течение трёх последних месяцев. На мои звонки и письма не отвечают, мои требования игнорируют, мои ясно выраженные просьбы выполняются в диаметрально противоположном направлении. Но у нас нет иного выхода, кроме как продолжать борьбу. В связи с этим я прошу — я требую: а) представить нам подробный список предложений от всех покупателей, поступивших к вам в течение прошедшего месяца; б) снова установить на нашей лужайке ваш фирменный плакат “Дом продаётся”».

И вдруг — о счастье! — в этом безнадёжном мраке мелькнул лучик надежды. Агент из «Фокстонса» по имени Майкл позвонил и сказал, что у него есть отличный покупатель на наш дом, готовый приобрести его за наличные. Мистер Лейбовиц и его жена видели буклет, видели наш дом снаружи и пришли в полный восторг. Их устраивает всё: местоположение, вид из окон, теннисные корты перед домом, цена. И они очень спешат: жена беременна, на седьмом месяце, и они хотели бы, чтобы ребёнок родился уже в новом жилище. Когда им можно приехать и посмотреть дом внутри?

— Да хоть сейчас! — завопил я. — В любое время — сегодня, завтра, днём, вечером, ночью!

Мистер и миссис Лейбовиц появились в тот же день. Толстуха-жена блистала голым черепом, как это положено ортодоксальной еврейке, муж был сгустком энергии и, казалось, радовался любому препятствию, возникавшему на его пути и дававшему ему возможность снова продемонстрировать перед женой свой задор и всемогущество.

— Что? Другие покупатели? Грозят наложить лин? Я сам адвокат! Я им покажу такой лин, что они уползут в свою конуру, поджав хвост.

В доме всё приводило их в восторг. Деревянные панели в столовой, книжные полки в гостиной, застеклённая веранда, георгины и пионы, выращенные Мариной в саду. Договорились, что два дня спустя они придут с инспектором и, получив его одобрение, завершат сделку без лишних формальностей.

Я не знал, можно ли верить такому счастью. «А почему бы и нет? Судьба — причудница, ей нравится пугать нас, но нравится и радовать иногда неожиданным подарком». Инспектора я не очень боялся. Та молчаливая семья, которая осматривала дом во время дня открытых дверей, оказалась семьёй профессиональных домостроителей. Фамилия — Энгельгардт. Они тоже подали в «Фокстонс» заявку на покупку нашего дома, но пока вели переговоры с банком о получении кредита. Уж если профессиональные строители не нашли в нашем жилище серьёзных недостатков, чего тут можно опасаться? Но, Боже мой, неужели возможен конец нашим трёхмесячным страхам и мучениям?

Инспектор, нанятый и приведённый супругами Лейбовиц, имел такой же заострённый профиль и такой же стальной блеск в глазах, как тот, которого приводил с собой ремонтник. В руках у него был чемоданчик с какими-то приборами, которые он стал прикладывать к стенам, к полу, к оконным рамам. Сердце моё сжалось дурным предчувствием. Я пытался быть любезным, предложил беременной жене отдохнуть в кресле или даже прилечь на кушетке, но она отказалась. Потом вся троица спустилась в подвал. Их не было минут пятнадцать. Наконец, появились и, не говоря мне ни слова, они не пошли, а помчались к дверям.

Конечно, даже после всех наших ремонтов где-то на балках в подвале оставались следы термитных атак — скрыть их было невозможно. Но что должен был сказать инспектор супругам Лейбовиц, чтобы нагнать на них такого страха? Только одно: «Дом может в любую минуту обрушиться вам на голову».

Две машины, одна за другой, отъехали от нашего «обречённого» дома, а в голове у меня колотились только две мысли. Первая: «Какое счастье, что Марины не было дома и она не видела этого панического бегства». Вторая: «Какой ужас, если инспектор напишет в городскую управу донос, извещая, что дом 27 на Кэмбридж-авеню представляет опасность для проживающих в нём».

Мне вдруг стало ясно-ясно: в этом доме вложено всё, что нам удалось накопить за двадцать пять лет трудовой жизни в Америке. Если бы он сгорел, мы хотя бы получили страховку. Но если остролицый чужой человек со стальными глазами захочет стукнуть по рекламной фотографии нашего жилища штампом со словом CONDEMNED (осуждено), мы лишимся всего.

NB: Некоторые педанты считают, что отсутствие денег можно считать достаточной причиной, чтобы не тратить их.