«Нас на мякине не проведёшь1»

Не только от авторов, но и от читателей-покупателей можно было ждать всяких сюрпризов.

На очередной славистской конференции арендуем за немалые деньги выставочный стол, раскладываем книги Для продажи, каталоги. Проходят американцы, листают наши издания, восхищаются, покупают.

— Какие хорошие книги вы издаёте! Какие вы молодцы! и учебники, и литературоведение... Поразительно — как вы выживаете? Вы нам очень нужны — держитесь!

Проходят русские, услыхавшие, что здесь продают книги со скидкой. Немолодой господин, с презрительно выпяченной губой, берёт со стола предмет нашей гордости — только что выпущенную повесть Фридриха Горенштейна «Искупление».

— Что? Восемь пятьдесят за книжонку в полтораста страниц? Да я вчера американский роман в пятьсот страниц купил за пять долларов. И не стыдно драть такие деньги со своего брата-эмигранта? Рвачи! Там на нас наживались и здесь хотят.

Тёртый калач, знает жизнь, видит всех насквозь. Помнит, какая малина была писателям в России: свои дома отдыха, специальные клубы и поликлиники, рестораны и дачи. Наверное, и здесь сумели устроиться, наверное, и здесь сосут кровь из простого человека.

Интеллигентного вида покупательница листает книгу Марка Поповского «Дело академика Вавилова» с предисловием Андрея Сахарова. Уже полезла за кошельком, но приятельница хватает её за руку:

— Ты что?! Эта книга уже есть в нашей библиотеке, я для тебя возьму. Нечего деньгами швыряться.

Подходит эмигрантка третьей волны, сумевшая устроиться на работу в отдел закупки в библиотеке провинциального университета.

— Надя, — говорю я, — давно хотел спросить вас: ваша библиотека покупает наши книги не прямо у нас, а через посредника. Почему?

— Так нам удобнее осуществлять компьютеризацию. А компьютеры экономят наш труд.

— Какой же труд здесь экономится? Вы ведь всё равно должны открыть наш каталог и просмотреть его, чтобы выбрать нужные вам книги. Какая разница после этого — пошлёте вы заказ нам или посреднику?

— А вам какая разница?

— Огромная! Посреднику мы отдаём сорок процентов скидки.

— Ну, это уж не наше дело.

— Надя, это поветрие идёт сейчас по всем библиотекам. Мы ежегодно тратим на выпуск и рассылку каталога пять тысяч долларов. Вы пользуетесь информацией о наших книгах из этого каталога, пользуетесь нашим трудом, а деньги отдаёте посреднику. Справедливо ли это?

— Так нам удобнее.

— Но мы не продержимся при таких условиях продажи.

— Не продержитесь — значит разоритесь. Только и делов. Вы попали в мир капитализма, вот и выкручивайтесь как знаете.

Говорить дальше бессмысленно. Законы капитализма мы знаем гораздо лучше неё — она-то всё ещё в мире социализма, на университетском окладе. Всё же я продолжал взывать к русскому читателю, писал статьи. Объяснял, что себестоимость американской книги, выпускаемой тиражом сто тысяч экземпляров, будет всегда в десять раз меньше себестоимости русской при её тираже хорошо если одна тысяча. Поэтому и продажную цену американцы могут назначать ниже наших. Не помогало.

Василий Аксёнов любил говорить, что для спасения русской литературы за рубежом хватило бы суммы, равной стоимости крыла бомбардировщика Би-1. Но так как никто не собирался ради нас отламывать от бомбардировщика это мифическое крыло, надеяться мы могли только на себя.

Позиция тотального скепсиса и недоверия всем и вся была так похожа на мудрость, что многие в эмиграции выбирали именно её. Обращается к нам новый автор, предлагает рукопись своих воспоминаний. Оказывается, в России он был музыкальным директором в театре Аркадия Райкина.

— Да, это может быть интересно — присылайте.

— Как же я могу прислать, — возражает автор мягким интеллигентным голосом. — Ведь вы можете украсть мои воспоминания и опубликовать их под своей фамилией.

— Что же вы предлагаете? Как иначе я могу ознакомиться с текстом и понять, подходит нам книга или нет?

— Можно я приеду сам и привезу?

— Пожалуйста.

Приезжает с женой. Мы устраиваем чай с печеньем и вареньем, сидим, мило беседуем, вспоминаем Ленинград, вспоминаем райкинские спектакли. («Суворовские чудо-богатыри катятся с горы на чём? На всём!») После часовой беседы расслабившийся автор говорит:

— А теперь расскажите мне подробно, как я могу узнать — быть уверен, — что вы меня не обманываете?

Что я мог ответить на это? Поклясться на могиле отца и матери? Но могилы отца, расстрелянного в 1937 году, я не знал, мать была жива и сидела с Наташей в своей квартирке неподалёку от нас. Пришлось мне честно сознаться, глядя ему в глаза:

— Если я захочу вас обмануть, то обману так, что вы об этом никогда не узнаете.

Разочарованный автор удалился, увозя свою бесценную рукопись. Впоследствии он издал её сам, но большого резонанса она не имела.

В почтовом ящике тоже часто обнаруживались неприятные сюрпризы. Один бывший автор прислал проклятья на пятнадцати рукописных страницах только за то, что я в письме назвал его г. Шерман, а не Александр Исакович, как бывало пять лет назад. (А я просто забыл имя-отчество.) Приведены были три варианта писем, какие должен был бы написать ему вежливый человек, а не хамло вроде меня, и три варианта ответов, которые бы дал мне на них вежливый Александр Исаакович. Другой автор обнаружил в присланных гранках своей книги ошибку — «впуст» вместо «впуск». «Это, видимо, какое-то новое слово из вашего советского сленга, — писал он. — Попрошу мне вашу советчину не навязывать». «Или докажите, что я не послал вам пятьдесят долларов в покрытие вашей накладной, — писал читатель-заказчик, — или публично извинитесь и платите пятьдесят долларов за оскорбление». Я ему ответил: «Пятьдесят долларов за оскорбление — вполне справедливая цена. Но проблема в том, что наша секретарша, прочитав Ваше письмо, потеряла от страха дар речи, её пришлось возить к врачу, и это стоило нам четыреста долларов. Так что, пожалуйста, вычтите эти оскорбительные пятьдесят из нашего счёта и шлите нам всего лишь триста пятьдесят долларов».

Случались конфликты и на политической почве. Главный редактор газеты «Новое русское слово» Андрей Седых прочитал изданные на Западе лагерные письма Игоря Огурцова и был так тронут ими, что опубликовал у себя в газете настоящий панегирик узнику ГУЛАГа, смелому борцу с большевизмом. Я написал ему письмо, спрашивая, знает ли уважаемый Яков Моисеевич (настоящая фамилия Седых — Цвибак) о целях и политической программе подпольной организации ВСХСОН, созданной Игорем Огурцовым. Ссылаясь на слова своего знакомого, Михаила Коносова, отсидевшего в лагере четыре года за участие в этой организации, я перечислил те пункты их программы, которые сближали их с гитлеризмом: демократия России не нужна, авторитарный строй, никаких разговоров о праве наций на самоопределение, вся власть — господствующей церкви, евреев «попросить уехать», а тех, кто не захочет, очень попросить.

Яков Моисеевич был ошеломлён и переслал копию моего письма сторонникам Огурцова в Америке, спрашивая, правда ли это. Открыто отрицать они не могли и попытались дискредитировать источник всплывшей информации, то есть меня. Так совпало, что одна из активных сторонниц Огурцова, дама по имени Вера Политис, жила в Энн-Арборе. И перед началом службы в православной церкви она подошла к моей матери, только что приехавшей в Америку, и спросила:

— Вы мать Игоря Ефимова?

Бедная Анна Васильевна, привыкшая слышать только похвалы своему сыну, не ожидая ничего худого, заулыбалась и сказала да.

— Так вот, вы передайте своему сыну, что порядочные люди так не поступают. Мы тут все ведём кампанию в поддержку Игоря Огурцова, а он призывает не бороться за его освобождение из лагеря. У него уже были за это крупные неприятности, а будут ещё хуже — так и передайте.

Моя бедная матушка чуть не упала в обморок тут же, на церковных ступенях.

В другой раз миссис Политис без предупреждения приехала к нам домой, привезя с собой главного идеолога организации ВСХСОН Евгения Вагина, отсидевшего в лагере восемь лет. Дома была только Марина, и она гак и не поняла, чего хотели непрошеные гости. Выяснить отношения? Убедить мистера Ефимова, что Коносов неправильно представил ему программу организации? Просто припугнуть? Больше они не появлялись, и обещанные «крупные неприятности» так и не случились.

NB: В двадцатом веке русский борец с большевизмом так сцепился со своим противником, что стал слепком с него.