Вражьи голоса

Живя в Советской России, сколько часов в день мы тратили на охоту за передачами западного радио! Какие приёмчики искали и находили, чтобы прорываться сквозь глушилки! Как радовались, когда удавалось выудить из волн эфира обрывок новостей, беседу с уехавшим писателем, новую песню Галича, отрывок из книги Солженицына! «Всем рта не заткнёте! Все волны не заглушите!» — хотелось воскликнуть с торжеством.

Было ли это опасно? Грозил ли лагерный срок за слушание «враждебной пропаганды»? Вспоминаю, что в «Хронике текущих событий» однажды мелькнуло сообщение об аресте такого радиослушателя: «Суд приговорил Корольчука к четырём годам лагерей строгого режима с конфискацией приёмника “Спидола” как орудия преступления». Скорее всего так: знали, что опасно, побаивались, но всё равно слушали. И если даже смельчаков было не очень много, услышанное ими мгновенно перелетало из уст в уста, от одной компании единомышленников к другой.

Вспоминаю эпизод: я сижу у себя в кабинете-спальне на канале Грибоедова, беседую с посетителем «не из своих». Вдруг в коридоре раздаётся топот детских ног и звонкий голос трёхлетней Наташи сообщает: «Папа, папа! Иди — твоё Би-би-си началось!» Бросаю смущённый взгляд на гостя. Он делает вид, что не расслышал.

«Голос Америки», «Немецкая волна», Би-би-си прорывались довольно часто. Но «Свободу» удавалось слушать только в деревне. Оказавшись на Западе, мы обнаружили, что какую-то меру самоцензуры радиостанции применяли. «Может быть, если мы смягчим тон, не будем дразнить советских гусей, нас перестанут глушить?» — такой аргумент всплывал в редакционных обсуждениях стратегии радиовещания, и отмахнуться от него было нелегко. Саркастичный Бахчанян по этому поводу выдвинул «предложение»: идя навстречу духу разрядки и кооперации, готовить радиопередачи с заранее записанным глушением.

Много представителей третьей волны сумели получить работу в русских отделах западных радиостанций. Неизбежно возникали конфликты со старшим поколением, набиравшимся из Второй волны. Илья Левин рассказывал, что на «Голосе Америки» он бодро начал делать одну десятиминутную передачу в день. Старшие коллеги отвели его в сторону и объяснили, что это не по-товарищески, что он должен придерживаться их темпа: одна десятиминутка в неделю.

Возникали и разногласия по чисто идейным мотивам. Писатель и философ Нодар Джин, работавший на том же «Голосе», обратил внимание на то, что при трансляции на Россию отрывков из солженицынского «Красного колеса» упорно выбирались куски с антисемитским душком. Он подал начальству соответствующую докладную, но встретил такой отпор, что вынужден был оставить службу, переехать в Лондон, поступить там на Би-би-си.

Часто вновь прибывшие работали на правах внештатных сотрудников, а администрация требовала, чтобы для экономии основной объём работы выполнялся штатниками, которым и так шла зарплата. Довлатов жаловался в письме от 2.8.86: «Работа на “Либерти”, я уверен, кончится в течение года-двух, то есть с внештатниками будет покончено. Беда с американскими хозяевами в том, что они не понимают, какие гениальные Довлатов и Парамонов. Они говорят: должны писать те, у кого большая зарплата. А те, у кого большая зарплата, — в основном, бывшие власовцы с шестью классами образования».

Рецензирование книг «Эрмитажа» для радио сделалось прерогативой Довлатова. Я посылал ему каждую нашу новую книгу и уговаривал отправлять эти рецензии также и в газеты, но он отказывался, потому что считал их стиль ниже своего обычного уровня. Рекламный эффект быстро истаивал в эфире, но я был доволен и этим. Правда, однажды испустил вопль протеста по поводу одной его передачи:

«Спасибо за неустанную пропаганду “Эрмитажа” по радио. Но одно я прошу, прошу, прошу исключить навсегда, даже если вам удобно вырезать из старого текста этот абзац и вставлять в новый: любые упоминания о вэнити-пресс, об “издательстве тщеславия”. Вы ведь знаете, что множество книг, включая Ваши, печатаются за наш счёт, что первой у нас вышла книга Аверинцева — при всей нашей нищете. Вы знаете, что за деньги авторов печатают и все остальные, включая “Ардис”. У вас же получается, будто это отличительная черта “Эрмитажа”. Вы знаете, сколько денежных книг мы отвергли, включая Вашего Сагаловского, Игоря Бирмана и многих других. Самое ужасное: Вы начинаете перечислять, кто издавался за свои деньги, кто — за наши. Это убийственно для наших авторов. Я категорически запрещаю себе и Марине говорить с чужими на эти темы и теперь жалею, что под рюмку проговорился в разговоре с Вами, — но мы просто не привыкли держать что-то в секрете от Вас» (письмо от 24.12.84).

Довлатов извинился и обещал больше не касаться темы финансирования наших изданий.

Русский отдел нью-йоркского филиала «Свободы» возглавил к тому времени Юрий Гендлер — ленинградский диссидент, отсидевший в ГУЛАГе за протест против оккупации Чехословакии в 1968 году. Ему удалось привлечь к работе группу талантливых внештатников: Петра Вайля, его бывшую жену Раю, Александра Гениса, Сергея Довлатова, Аркадия Львова, Владимира Морозова, Бориса Парамонова, Александра Сиротина. Ко мне он отнёсся дружелюбно, но без большого энтузиазма. Из предлагаемых мною скриптов принимал примерно половину. Мотивы отказов часто оставались для меня загадкой.

Почему, например, его не устроила подробная рецензия на книгу Юзефа Мацкевича «Катынь»? Ведь американский Конгресс в 1952 году провёл независимое расследование этой трагедии и пришёл к выводу, что убийство пяти тысяч польских пленных офицеров было осуществлено НКВД в апреле 1940 года, а не гитлеровцами в 1942-м, как утверждала советская пропаганда. Книга во всех главных пунктах совпадала с расследованием Конгресса, так что у Гендлера — пламенного защитника американской политики во всех её извивах — не могло быть претензий с этой стороны. Неужели просто предубеждение против поляков?

Другой необъяснимый отказ: рецензия на книгу академика Аганбегяна «Экономические задачи перестройки»[61]. С трудами этого непотопляемого пустослова мне довелось иметь дело ещё в период работы над книгой «Без буржуев». Аганбегян принимал активное участие во всех провалившихся реформах — косыгинской, брежневской, теперь вторгался с рекомендациями в горбачёвскую. Я писал о нём: «Представим себе врача, которого пригласили бы лечить больного с разбитой головой, сломанной рукой, приступом желудочной язвы и водой в колене и который ограничился бы заявлением, что необходимо вылечить больному голову, руку, желудок и колено. Заплатили бы вы такому врачу гонорар? Но именно такова всегда суть экономических советов Аганбегяна, и гонорар он исправно получает. В советской экономической науке он так же вечен, как вечен был Микоян в политике». Может быть, в глазах юриста Гендлера этот «корифей экономики» всё ещё выглядел значительной фигурой?

И, наконец, радиостанция совершенно игнорировала мою книгу об убийстве президента Кеннеди. Они подготовили передачу к двадцать пятой годовщине далласской трагедии, не включив меня в число участников, ни разу не сославшись на моё расследование. Правда, эта книга была отвергнута и «Голосом Америки». Горячая сторонница моей версии, известная радиожурналистка Людмила Фостер пыталась сделать по ней большую передачу, но дирекция «Голоса» наложила вето. Видимо, в верхних эшелонах чиновничьей иерархии тема всё ещё была табуирована. И действительно: кому приятно вспоминать, что американский президент, любимец миллионов, подсылал убийц к лидеру соседней страны? Не лучше ли замести всю эту историю под ковёр? Убил одинокий психопат Освальд — и дело с концом. Мне запомнилось возражение одного американского читателя, написавшего мне: «Кастро не мог этого сделать, потому что он человек чести, или по крайней мере так говорят все, кого я знаю».

Большинство отвергнутых скриптов я посылал в Германию, на радиостанцию «Немецкая волна». Там их принимали безотказно. Директор радиостанции, мистер Кирш, подбадривал меня дружескими письмами, просил ещё и ещё. И платили они не сто сорок долларов, как на «Либерти», а двести и больше. Конечно, печатались эти материалы и в зарубежной прессе: газетах «Новое русское слово», «Панорама» (редактор Александр Половец), журналах «Континент» (Владимир Максимов), «Страна и мир» (Кронид Любарский), «Синтаксис» (Мария Синявская-Розанова). Однако, ведя издательство, я не мог уделять много времени журналистике. Зато мои контакты с нью-йоркским отделением «Либерти» вдруг обернулись для нас неожиданной удачей.

NB: Для одного мировая история — бескрайнее поле для работы ума. Для другого — бескрайнее поле для интеллектуальных игр. Но и тот и другой с одинаковым недоумением оглянется на толпу современников, призывающих помочь им корчевать пни и расширять поле истории дальше.