Премия «Большая книга»

Каким-то чудом мой роман «Неверная» протиснулся в короткий список двенадцати финалистов этой премии. Организаторы пригласили автора прилететь в Москву на церемонию вручения. Плюс издательство «Азбука», в лице Алёши Гордина, звало приехать и совершить рекламное турне, включавшее встречи с читателями в книжных магазинах, выступления на радио и телевидении, интервью газетам и журналам. Мой авиабилет оплачивала «Большая книга». Мы с Мариной решили не упускать такой возможности и в ноябре 2007 года полетели в Россию третий раз.

Кроме того, летом этого года мне исполнялось семьдесят лет. Журнал «Звезда» отметил это событие большой статьёй, написанной поэтом и эссеистом Ларисой Шушуновой[94]. В статье подробно и хвалебно были описаны не только романы, но и философские труды юбиляра. Я был польщён, хотя конец статьи таил свою ложку дёгтя: юношеская повесть «Смотрите, кто пришёл!» была объявлена лучшим прозаическим произведением Ефимова, ибо в ней он предстаёт «большим поэтом со своей метафизикой, со своей экзистенциальной темой, со своим неповторимым голосом». Тут же, как бы извиняясь, поэт Шушунова сознавалась, что для неё «настоящая литература есть поэзия, неважно, в столбик она написана или в строчку, с рифмой или без».

Каждый день двухнедельной поездки оказался расписан чуть ли не по минутам. В Москве нас приютила семья Ирины Машленко (дочь покойного друга), в Петербурге — Гордины. В назначенный час у дверей нашего пристанища останавливался автомобиль, и очередная сотрудница издательства «Азбука» (одна другой краше) везла меня на телестудию, в книжный магазин, на пресс-конференцию. Писатель Виктор Ерофеев пригласил меня принять участие в телешоу «Апокриф», поэт Дмитрий Быков целый час беседовал со мной в радиоэфире для полуночников, журналист Николай Александров расспрашивал о зарубежной русской литературе под объективом телекамеры, Майя Пешкова взяла двухчасовое интервью для радиостанции «Эхо Москвы».

Сама церемония вручения премии проходила в только что отремонтированном Доме Пашкова. Вокруг каждого финалиста клубились теле- и фотожурналисты, их лампы и вспышки слепили глаза. Два литератора, любящих эпатировать публику, не упустили своего шанса и здесь: финалист Виктор Пелевин вообще не пришёл на церемонию, а финалист Дмитрий Быков опоздал на сорок минут и появился в футболке с огромным портретом Че Гевары.

Наконец нас всех усадили на сцене, зрители расселись в зале. Начались речи устроителей. Они тянулись долго, а члены комиссии всё не появлялись. Двое телеведущих импровизировали диалоги между собой, к микрофону выходили незапланированные ораторы. Прошло больше часа, прежде чем комиссия появилась и объявила победителей.

Третья премия — тридцать тысяч долларов — Дине Рубиной за роман «На солнечной стороне улицы». Я был ужасно рад за неё, выбежал поцеловать, когда она — ошеломлённая — возвращалась на место.

Вторая — пятьдесят тысяч — Алексею Варламову за книгу «Алексей Толстой» в серии «Жизнь замечательных людей».

Первая — сто тысяч — Людмиле Улицкой за роман «Даниэль Штайн, переводчик».

Вручить премии — две из трёх! — двум дамам сомнительной национальности — это ли не яркое опровержение любимого тезиса циников о том, что «всё у них там заранее затасовано, всё решено в закулисных переговорах»? Председателем комиссии в том году был Владимир Маканин. В конце вечера, когда премии уже были объявлены и меня нельзя было заподозрить в попытке подмазаться к председателю, я поймал его где-то на лестничной площадке и выразил свои запоздалые, но горячие читательские восторги в адрес филигранной прозы его ранних повестей.

На выступлениях перед читателями в книжных магазинах Петербурга порадовали встречи с бывшими одноклассниками и однокурсниками: Игорем Архангельским, Гариком Сегалом, Цилей Червонной. Протягивали для подписи не только новые, только что купленные книги, но и сохранившиеся с советских времён. Один даже протянул синенький томик «Без буржуев» — не боялся хранить тамиздат целых двенадцать лет.

В советские времена нам не раз доводилось слышать от деревенских, что они сразу отличают дачников из Ленинграда от дачников из Москвы. «По какому же признаку?» — спрашивали мы. «Ленинградские повежливее будут», — отвечали селяне. Я вспомнил этот комментарий, когда обратил внимание на любопытную деталь: во всех ленинградских книжных магазинах для встречи было выделено специальное пространство, расставлены рядами несколько десятков стульев для собравшейся публики; во всех московских стул был только для выступавшего, а слушателям приходилось стоять, опустив на пол портфели и кошёлки с покупками, и то и дело тесниться, пропуская покупателей, бродивших по магазину.

На книжной ярмарке в московском Центральном доме художника произошла короткая, но радостная встреча с Василием Аксёновым. Увы, ей суждено было оказаться последней — через два года его не стало.

К Найманам удалось вырваться на целый день. Анатолий отмечал своё семидесятилетие на год раньше меня, но я всё же произнёс за столом свой запоздалый тост примерно такого содержания:

— История театрального искусства содержит много рассказов о монархах, имевших собственный театр. У Елизаветы Английской был «Глобус», возглавляемый Шекспиром, у Людовика Четырнадцатого — «Комеди Франсез» с Мольером, у Николая Первого — императорский театр с Гоголем, у Иосифа Первого — МХАТ со Станиславским и Булгаковым. Так что иметь собственный театр — это безусловно привилегия королей.

К чему это вступление? А к тому, что наш юбиляр проявляет свою одарённость в разных жанрах. Сегодня один за другим выходят сборники стихов Наймана-поэта — и этому можно только радоваться. Сотни тысяч читателей зачитываются его романами — и это прекрасно. Критик, мемуарист, переводчик — он всюду оставил след своего талантливого пера. Но есть один жанр, в котором он неподражаем, но известен только нам — его друзьям и близким. Да, великолепный, блистательный театр Наймана принадлежал только нам — а это означает, что он одарил нас королевской привилегией!

Сколько чудесных часов мы провели в этом театре! Как замирали в ожидании каждой новой сцены! Как обливались слезами от смеха! Как разворовывали по кускам его искромётные импровизации и разносили их, порой забывая сослаться на автора. В отличие от Райкина, Жванецкого, Раневской, его талант мог сверкать перед нами — за нашими столами — без оглядки на цензуру. Живи же много-много лет, дорогой юбиляр, и не лишай нас бесценной контрамарки на новые спектакли.

NB: Да, много гигантских многонациональных империй распалось в веке XX. Но неужели в веке XXI нам суждено увидеть и разгром великой империи Гутенберга наступающими ордами племени Интернет?