На волосок от смерти

Спустя два месяца после того, как Скатунин принял должность, он решил объехать конные заводы и свой объезд начал с Прилеп. Приезд его в Прилепы ознаменовался происшествием, которое едва не стоило всем нам жизни.

Дело было зимой. В тот месяц и год в Тульской губернии произошло несколько крестьянских восстаний против советской власти. Крестьяне были тогда вооружены, как говорится, до зубов: у большинства были револьверы, винтовки, ручные гранаты, а в некоторых деревнях имелись и пулеметы. Все это во время стихийной демобилизации солдаты привезли с фронта. Все восстания подавлялись, неизменно побеждала советская власть, в деревнях, однако, было тревожно.

В нашей волости все было спокойно, но в соседней, неподалеку от Прилеп, вспыхнуло очень серьезное восстание. Туда вызвали войска, были бои, жертвы, и повстанцы, не все обезоруженные, успели скрыться. Сведения об этом дошли и до Прилеп, но так как вспышка была подавлена и непосредственно нас не касалась, то все мы довольно безразлично отнеслись к этому событию. Кроме того, в Прилепах для охраны завода был учрежден временный пункт милиции. Милиционеров было пять человек, во главе стоял бравый малый, бывший подпрапорщик царской армии, Георгиевский кавалер, имевший три креста этого ордена храбрых. Поэтому не только мне, но и другим казалось, что мы находимся в безопасности.

Перед приездом Скатунина в заводе царила обычная суматоха и шла подготовка к выводке. Конюхов было мало, а потому административный персонал и старший наездник Ратомский буквально сбились с ног, готовясь к этому смотру. Когда смотр благополучно миновал, все поспешили разбрестись по домам, поужинали и вскоре заснули. Лишь сторож да дежурный милиционер не спали и находились на своих постах. В доме, куда я вернулся вместе со Скатуниным, тоже улеглись рано. В то время кроме меня там жили Ратомский, Зубарев и наездник Лохов, прибывший из Хреновой с прилепскими лошадьми. Они занимали две комнаты на верхнем этаже дома. Скатунин занял комнату рядом с моей спальней. Больше никого в доме не было. Что касается прислуги (тогда еще прислуживал мой старый камердинер Никанорыч, были горничная и кухарка), то они после ужина уходили к себе и никто из них в доме не ночевал. Последним покидал дом Никанорыч и, чтобы никого не будить утром, запирал наружную дверь, а ключ брал с собой. Мне не раз указывали на то, что находившиеся в доме ночью были как бы под арестом, но я не видел в этом никакой опасности: окна в доме были так велики, что в любую шибку (разбитое оконное стекло) мог свободно пролезть человек. Если бы случился пожар, то выходов через окна было сколько угодно, а от грабителей и убийц все равно не убережешься.

Мы со Скатуниным устали, а потому рано разошлись по своим комнатам. Обычно я ложился поздно, но тут в десятом часу был уже в кровати и перед сном стал просматривать какой-то французский роман. Роман попался неинтересный, мне наскучило его читать, я отложил книжку и посмотрел на часы: было без пятнадцати десять. Из соседней комнаты раздавался храп Скатунина. Я ему позавидовал, некоторое время полежал с открытыми глазами, помечтал и подумал; мне было как никогда спокойно и хорошо – это я особенно отчетливо помню. Я решительно не предчувствовал тогда, что нахожусь на волосок от смерти. Тем страшнее было мое пробуждение. Меня разбудил пронзительный крик Скатунина: «Яков Иванович, спасайтесь!». Я мгновенно проснулся и сел на кровати. Услышал шаги человека, бежавшего по коридору мимо моей спальни, и решил, что это спасается Скатунин. Очевидно, в этот момент я пришел в себя окончательно и услышал гул сотен голосов во дворе, какие-то свистки, а затем явственно расслышал крики: «Смерть большевикам!» «Это восстание крестьян, самосуд, смерть, гибель всего!», – вот что молниеносно пронеслось в моем уме. И как будто в ответ на это раздался один удар, потом другой, третий. Ломали входную дверь, били в нее небольшими бревнами, приготовленными для топки. Гулко раздавались все учащающиеся удары, сопровождаемые криками.

Я вскочил с постели и первым делом повернул выключатель – свет не зажигался. «Перерезали провода, – подумал я. – Надо спасаться!» С поразительной быстротой надев валенки на босу ногу, я в одной рубашке выскочил из спальни. Дверь моей спальни выходила в коридор, который вел в кабинет и в буфетную. Посередине коридор соединялся с вестибюлем; в нем, как и в остальных комнатах, кроме спален, ставни на ночь не запирались, а потому здесь было светло, так как ночь была лунная. Из коридора я бросился в вестибюль и подбежал к окну, чтобы посмотреть, что делается на дворе. Взглянул и замер: вся площадка перед домом была полна народу, все были вооружены, впереди стояла цепь крестьян с винтовками наперевес. Толпа волновалась и кричала, и я понял, что спастись нельзя. Но вдруг луч надежды блеснул в моем сознании: я подумал, что с противоположной стороны дома никого еще нет и можно, разбив стекло, выскочить в сад. Опрометью я бросился в столовую, но и здесь увидел почти ту же картину: посередине, как раз против двери зимнего сада, стоял пулемет и справа от него – цепь вооруженных с винтовками крестьян. Здесь было зловеще тихо, так как никого, кроме цепи крестьян и, очевидно, командира в солдатской шинели с револьвером в руке, не было. Дом окружен – спасения нет!

«Лучше выйти к ним и умереть скорее, чем ждать здесь и все равно через несколько минут быть убитым». Приняв это решение, я бросился в переднюю, надел прямо на рубашку шубу, затем шапку и хотел выскочить в окно. В это время стали бить стекла в нижнем полуподвальном этаже, то есть в кухне, прачечной, кладовых и комнатах, где раньше жила прислуга. Жуткий это был момент в моей жизни: страшное впечатление производил звон разбиваемых стекол, удары в дверь, крики! Я больше чувствовал, чем сознавал, что все кончено и сейчас последует развязка. Я перекрестился и, странное дело, вместо того чтобы сейчас же выскочить к нападавшим, пошел в спальню. Там было темно. Ощупью добрался я до ночного столика, положил в карман золотые часы с цепочкой, чистый носовой платок, который на ночь мне всегда клали на ночной столик, и револьвер. Зачем я это сделал и почему так поступил, ни тогда, ни теперь я дать себе отчета не могу.

После этого я побежал прямо в кабинет. «Кончай с большевиками!», «Смерть предателям, врагам народа!» – под эти крики, невообразимый стук в двери и звон разбиваемых стекол я вбежал в кабинет и замер на пороге. Все было на своих местах: незакрытая книга лежала на столике у моего любимого кресла, лунный свет играл на портрете Визапура 3-го и знаменитый жеребец был окружен каким-то фосфорическим сиянием. Как врезалась в мою память вся эта картина мирного и богатого уюта, как ясно и точно я представляю ее сейчас себе! Замечательно, что в этот момент страх покинул меня, я перестал быть затравленным зверем, который мечется в поисках спасения. Я опять посмотрел на портрет Визапура 3-го и подумал: «Вот тебе и Визапур 3-й. Дождался, досиделся, спасая завод и картины, а ведь сейчас тебя ждет смерть!»

В это время старые петровские куранты пробили двенадцать – и другая картина так же мгновенно озарила мое сознание, а затем погасла. С поразительной ясностью я увидел мою старушку-мать, сестру, старшего брата. Брат был во фраке, сестра – в декольтированном бальном платье, с любимым жемчужным ожерельем на шее, наследством еще нашей бабки. Они, очевидно, только что вернулись с бала или из театра, сидели за столом, оживленно говорили, и мать разливала чай. «И ты бы мог быть там», – подумал я. Затем все закружилось передо мной. Я подумал, что теряю сознание, но сейчас же пришел в себя и подскочил к окну. «Нет, не прыгну, – решил я, – еще ноги переломаю». Как ни странно, именно эта мысль удержала меня от прыжка из окна. После этого я бросился из кабинета вниз, в библиотеку, окна которой были почти на уровне земли. Подскочив к окну, я дернул его раз, другой, но рама не поддавалась. Убедившись, что мне не открыть тщательно замазанного на зиму окна, ударом кулака я вышиб стекло в первой шибке, потом во второй. Удивительное дело, я не только не порезал руки, но даже ее не поцарапал!

Звон разбитых мною стекол дошел до слуха осаждавших. С криками «Сюда, за нами! Большевики спасаются!» толпа вооруженных людей появилась перед моими глазами. Из оконной шибки я попал прямо в объятия этих людей. «Да ведь это Яков Иванович!» – раздался голос прямо над моим ухом, и толпа стихла. Вперед выступил начальник своеобразного отряда и от имени всех успокоил меня, говоря, что против меня они ничего не имеют, что я пострадал, как и они, что меня уже ограбили, а их грабят и что я могу быть спокоен за свою жизнь. «Мы убьем только большевиков, что наехали к вам!» – закончил он свою речь. Я стоял перед вооруженной толпой и молчал: все казалось мне каким-то сном, если не чудом, что-то пробежало и зарокотало в сердце, спазмы подступили к горлу. Меня бросило в жар, и я почувствовал, как холодные капли пота выступили на лбу. Еще не отдавая себе отчета в том, что я спасен, увлекаемый толпой, я очутился на площадке перед домом. Здесь я оценил положение, попросил слова и в гробовой тишине начал свою речь.

Странная это была картина: площадка, облитая лунным светом, была полна вооруженных крестьян, почти исключительно молодых, два пулемета стояли с двух сторон дома, сам дом казался мрачным и как бы притаившимся, ни одна собака не лаяла и со стороны деревни не доносилось ни звука. Едва я начал речь, как почувствовал чью-то руку в кармане шубы, затем передо мною возникло озлобленное лицо. Размахивая револьвером, человек кричал: «Мы к нему пришли как друзья, а он вышел к нам с револьвером, хотел, значит, в нас стрелять!» И пошло, и пошло! Со всех сторон послышались угрозы и кто-то закричал: «Убить его, собаку! Он, значит, тоже большевик!» Снова на волосок от смерти! Но не напрасно я до этого неоднократно выступал перед возбужденной крестьянской толпой. Я знал, как с ней говорить, как себя держать. Собрав всю свою силу воли, я громко крикнул: «Братцы, револьвер я взял не для того, чтобы в вас стрелять, а чтобы себя убить, если бы вы начали меня мучить! Подумайте, что я могу сделать с револьвером против пулеметов и всех вас, вооруженных винтовками? Полагаюсь на вашу справедливость! Дайте веру моим словам, я вам правду говорю!». Мои слова произвели должное впечатление. «Ну, тогда другое дело», – раздались голоса. Толпа затихла. Но какое это было неприятное было чувство, когда мне совали в рот револьвер, а я отклонял голову назад, однако так, чтобы не подать виду, что я боюсь – этого больше всего не любит толпа. И теперь, через много лет, иногда в бессонные ночи вспоминая эту сцену, я содрогаюсь, чувствуя прикосновение холодной стали к губам, и явственно вижу небольшое, но страшное, черное отверстие дула.

Я говорил недолго, но убедительно. Сказал им, что в доме только два большевика, что это мелкие фигуры и, убив их, крестьяне ничего не достигнут. Затем просил вспомнить, что у них есть матери, сестры, жены, что расправа с ними будет жестокая, что подобные восстания уже подавлены, они это знают, а потому я прошу их не проливать кровь. Раз они даровали мне жизнь, пусть же ее не отбирают! Тут я сделал паузу и закончил: «Не пройдет и двадцати четырех часов, как приедет Чрезвычайка, увидит, что большевики убиты, а я, бывший помещик, цел, обвинит меня в соучастии и заговоре и расстреляет!».

«Прав Бутов (так сокращенно произносили крестьяне мою фамилию)!» – послышалось со всех сторон. Затем раздался резкий свисток, прозвучала команда, все пришло в движение – и площадка опустела. Нападавшие рассыпались, скрылись за соснами. Все это произошло с такой быстротой, что я диву дался! Я остался один посреди двора. Кругом царила тишина. Потом снизу, от мельницы, раздались голоса и смех – это крестьяне, совершив набег, весело возвращались по домам. Я сунул в карман руку, чтобы достать платок и утереть лоб, но ни платка, ни моих золотых часов с репетиром и редкой цепочкой, подарка моей матери, в нем не оказалось: очевидно, пока я говорил, кто-то вытащил их. «Ну, надо спасать большевиков и Ратомского. Достаточно они натерпелись страху», – подумал я и направился к дому. Тут я вспомнил, что ключ у Никанорыча, и подивился, что двери не поломали: правая ручка была оторвана, одна филенка выбита, другая повреждена, но прочная дубовая дверь оказалась цела. Я подошел к тому окну, из которого вылез, и снова подивился: как я мог пролезть в него, да еще в шубе? Потом я вспомнил, что у нас есть охрана, и пошел в контору. Дверь была открыта настежь, в комнате темно и тихо. Я окликнул охрану. «Это вы, Яков Иванович?» – раздался голос подпрапорщика. «Да, я». – «Мы все связаны, постового сняли, он не успел поднять тревогу». – «Хорошо, что так вышло, – ответил я, – а то было такое нападение, столько было народу, что если бы вы убили нескольких человек, то остальные всех бы нас растерзали».

Я отправился к Никанорычу. Он расплакался, увидев меня целым и невредимым. Я уселся на лавку и ему первому рассказал, как было дело. Несколько успокоившись, старик-камердинер, на то он и был камердинер, заметил, что ноги у меня в валенках, но голые от колен, сейчас же засуетился, взял ключ и побежал в дом за одеждой. «Возьми спички и лампу!» – крикнул я ему вдогонку. Он вернулся, захватил то и другое и исчез. Тем временем в квартиру Никанорыча стал собираться заводской персонал. Первым, нерешительно открыв дверь, просунул голову Посенко, затем появился маточник Руденко со старшим сыном, пришли и другие. Расспросам не было конца, а когда вернулся Никанорыч, я наскоро оделся и в сопровождении нескольких человек направился к дому. По пути освободили милиционеров, но сторожа так и не смогли найти. Только на другой день он вернулся, и выяснилось, что, завидев вооруженных крестьян, он поспешил удрать задами на деревню.

В доме, куда мы вошли, царила мертвая тишина, но не было темно, так как стояла исключительно ясная ночь. Обойдя дом и убедившись, что все цело, я послал за Зубаревым, Ратомским и Лоховым. Они, как оказалось, не только заперлись, но и забаррикадировались наверху и отсиживались там ни живы ни мертвы! Окна их комнат выходили на проезд, где крестьяне поставили только вооруженный караул, а потому они, хотя и слышали крики и звон разбиваемых стекол, но в точности не знали, что происходило. Не без труда убедил их Никанорыч, что опасность миновала, что я жив и целехонек и прошу их сойти вниз. Наконец они решились открыть дверь и спустились ко мне. Я редко видел в своей жизни, точнее, никогда не видел таких перепуганных людей. Ратомский был белее бумаги, глаза его имели безжизненное выражение. Зубарев не мог говорить, лицо искривила какая-то судорога. Лохов, тот был красен как бурак, и весь лоб его покрыт крупными каплями пота. Я рассказал им, что произошло. И тут мы спохватились, что среди нас нет Скатунина. Все наши поиски оказались тщетными: Скатунина нигде не было, он как в воду канул. Решив, что завтра Зубарев выедет в Тулу с докладом о случившемся, мы разошлись по своим комнатам. Не знаю как они, но я-таки заснул крепким сном и проспал почти до полудня.

На другой день я узнал, что Скатунин еще утром вернулся в дом, а Зубарев выехал в Тулу с докладом. По словам Скатунина, он проснулся около двенадцати ночи и стал читать в кровати книгу. Вскоре он услышал вокруг дома какие-то шаги и разговоры, которые велись вполголоса. Он потихоньку приоткрыл ставни и выглянул на улицу. Как раз в этот момент еще относительно небольшая группа главарей обсуждала вопрос, как оцепить дом, где расставить караулы, а остальные скрывались за сосновыми насаждениями. Смекнув, что дело дрянь, Скатунин оделся, взял даже свой портфель, револьвер и чемоданчик и задумал бежать через окно кабинета, выходившее в сад. Он пробежал мимо моей спальни, крикнув мне, чтобы я спасался, а сам выскочил из окна кабинета незамеченным, так как с этой стороны еще не было цепи. Все мы поражались, как ловко, в считанные минуты, он сумел открыть большое замазанное окно, а я подумал, что этот человек, очевидно, имел богатый опыт проникать и затем исчезать из закрытых, чужих и мало ему знакомых помещений.

Скатунин спустился к реке и бросился через плотину на другую сторону. Но под мостом на льду была засада. Его окружили, по портфелю и револьверу догадались, что он коммунист, затем нашли партийный билет, жестоко избили, связали и отложили решение его участи до возвращения начальника – командовал операцией бывший прапорщик царской армии. Когда вся ватага после моего увещевания скатилась вниз, чтобы разъехаться по домам, начальник велел освободить Скатунина, предварительно ударив его два-три раза по лицу. Ночевал Скатунин в деревне, а утром вернулся в дом.

После него животноводством губернии управлял Волков и сделал максимум гадостей. Это был хитрый, искушенный в интригах бывший чиновник, без принципов и чести, при этом, к сожалению, неглупый, образованный, даже знающий. Он умел делать гадости с улыбочкой, облекая все свои колкости в корректную форму. Прилепы он ненавидел потому, что это было помещичье гнездо, да еще такое, где, как зубр в Беловежской пуще, уцелел бывший помещик. Его симпатии лежали на стороне крестьянского хозяйства, и государственным заводам при нем было нелегко: он старался, даже незаконно, все, что было возможно, урвать от нас и передать в молочные артели. Впрочем, как говорили злые языки, далеко не бескорыстно, ибо получал оттуда масло, молоко да и другие блага. Ушел Волков из земельного отдела совершенно неожиданно и именно тогда, когда считал свое положение прочнее всего: был уволен без объяснения причин. Такие увольнения тогда были в моде.