Финиш Леонарда Ратомского

От флигелька, где Ратомский снимал комнату до конюшен было не более десяти-пятнадцати шагов, так что лошади всегда были под его наблюдением. Леонард Францевич почти никогда не отлучался в город и буквально все свое время проводил либо в конюшне, либо на беговом кругу, либо на заседаниях Бегового комитета. Он был в курсе всего, что делалось там, и в мои редкие приезды в Москву информировал меня. Отдавая все свое время конюшне, любя и зная это дело, Ратомский достиг блестящих результатов, и время его заведования Прилепской тренконюшней было временем зенита для прилепских рысаков: они поставили несколько рекордов, бежали блестяще, не менее трех сезонов были первыми по выигрышу среди остальных орловских конюшен. В руках Ратомского лошади Прилепского завода показали всё, на что они способны. Ратомскому удалось также превосходно оборудовать конюшню, завести не только полный, но даже богатый призовой инвентарь. Леонард Францевич умел ладить с людьми, конюхов подбирал превосходно, так что и по этой части все обстояло благополучно. Нечего и говорить, что лошади на тренконюшне кормились хорошо, работались правильно и были в блестящем порядке. Конюшня считалась образцовой.

В неустанной работе над лошадью и для лошади, в столь любимом им занятии, Леонард Францевич Ратомский нашел утешение своей старости. Труженик он был удивительный: неизменно первым появлялся на ипподроме и уходил последним. Резвые и маховые хода своим крэкам[196] делал только сам, не доверяя этой работы помощникам, на всех уборках присутствовал обязательно, лично нормировал дачи овса, и ни одно зерно не попадало в кормушку прежде, чем Ратомский не проверит его качество. Лечил он лошадей также сам, и чрезвычайно успешно. Несмотря на постоянную занятость на конюшне, он все же находил время посещать все заседания рабочего комитета и общие собрания при Рабочкоме, где среди конюхов и младшего персонала пользовался влиянием и уважением – явление редкое для того времени, поскольку Ратомский был из «бывших».

По вечерам Ратомский подолгу просиживал над беговой афишей, делая какие-то выборки, вместе со счетоводом подводил итоги расходов по конюшне. В эти последние три года своей жизни он был далек от каких-либо честолюбивых планов и замыслов, довольствовался малым, всецело ушел в тот скромный мир, который его окружал, совершенно не интересовался политикой и жил только для лошадей. Он не любил говорить о своем возрасте (я так и не узнал, сколько ему лет), по-видимому, очень боялся смерти. А смерть подкралась к Ратомскому совершенно неожиданно. Судьба пощадила его: он не узнал, что такое долгая и мучительная болезнь. В день смерти он чувствовал себя бодро, ранним утром отправился на конюшню, потом промял двух-трех рысаков и, так как в этот день были бега, отправился на ипподром. Ему предстояло ехать на сером Айгире, питомце Светлогорского завода. В назначенное время Ратомский выехал на проминку, а потом поехал на приз. Ехал как всегда уверенно и спокойно. Айгир первым вывернул на финишную прямую, он должен был легко выиграть, и ничто не предвещало рокового конца. Но… за несколько саженей до финишного столба Ратомский вдруг покачнулся в сторону, потом наклонился вперед – все было кончено: выигрывая свой последний приз, он умер от разрыва сердца.[197]