5. Раннею весною

5. Раннею весною

Несколько раз в день я хожу на Базарную площадь, внимательно осматриваю единственный в городе двух. этажный кирпичный дом, принадлежащий Ошеру Коварскому — первому богачу города Свенцян. Я так внимательно изучаю этот дом, что могу легко вызвать подозрение. В одну из таких прогулок я решаюсь войти во двор посмотреть, что там делается. Предо мною большой квадрат незамещенного двора. Гордо разгуливает огромный золотой летух, окруженный курами. Вижу деревянную галерею с лестницей, ведущей на второй этаж.

Довольный осмотром, я возвращаюсь в нашу боковую комнату и подробно рассказываю князю и Ядвиге о результате моих наблюдений.

— Мне думается, — говорит Николай, — что у тебя не хватит смелости выполнить намерение, а потому напишем лучше второй раз твоей сестре. Возможно, что она вышлет денег, и тогда поедешь барином.

Живо соглашаюсь с князем, потому что, если сказать откровенно, я-таки действительно трушу.

Ялвига жертвует марку. Коля сидит и пишет письмо моей сестре. Адрес известен: Ново-Пименовская улица, дом 31, квартира 20.

Не может быть, чтобы Бася не выслала денег. Ведь она же сама первая написала, что ищет меня. Письмо отправляется, и я снова ухожу в мою мечту.

Николаю в эти дни ничего не удается заработать.

Обычно он получает от обывателей и крестьян небольшие суммы, не больше тридцати — сорока копеек, за то, что пишет всевозможные прошения, ходатайства, удостоверения и письма. Но стоит ему только получить деньги, как он немедленно их пропивает. Тем не менее он дает мне слово, что если сестра все же не вышлет денег, а с Коварским ничего не выйдет, то он постарается скопить хоть сколько-нибудь и даст мне на дорогу.

Все мои ожидания напрасны. Никто не может мне помочь, и от сестры нет больше известий. Тогда я решаюсь — пойду к Коварскому.

Сегодня особенно светлый и теплый день. Решительно шагаю по Линтупской улице, дохожу до Базарной площади и вхожу во двор. Раннее утро. На деревянном балконе сидит за столом, в ермолке, с небольшой седой бородой сам Коварский пьет чай с молоком, а на тарелке лежат румяные бублики.

Поднимаюсь по деревянной скрипучей лестнице и останавливаюсь на площадке неподалеку от стола. Наши глаза встречаются. Старик салфеткой вытирает усы и спрашивает: — Тебе чего?

— Я к вам, реб Ошер…

— Ты чей?

— Я Свирский, сын Вигдора…

— Ну?

— Вы извините, пожалуйста… Я хочу просить у вас… не могли бы вы дать мне на дорогу пять рублей?

Старик ухмыляется, в глазах его вспыхивают насмешливые огоньки, и он спрашивает:

— А с какой стороны ты мне родственник, и почему ты ко мне обращаешься? У тебя ведь есть дядя Мойше-Бер…

— Нет, я вас очень прошу…

— Я тоже очень прошу, чтобы ты немедленно скатился вниз по этой лестнице… Я — не благотворитель. Надо трудиться, а не ниществовать, добавляет он.

Во мне закипает возмущение, и, не помня себя от злости, я говорю ему в лицо:

— Если так, то я подожгу город со всех четырех сторон!..

Коварский делает движение, чтобы встать. Я мгновенно отступаю на шаг назад.

— Ты!.. Такие слова говоришь, такой щенок?!.

Старик не находит слов, чтобы выразить свое негодование.

Наконец он встает и как будто успокаивается.

— Если бы, — обращается он ко мне, — ты не был сын еврейского народа, я бы сейчас дал знать исправнику, и за эти слова тебе бы всыпали полсотни таких горячих, что ты целый месяц не мог бы сесть. Но ты все же еврейский мальчик, и я дам тебе пять рублей, но помни: ты должен дать мне сейчас же клятву, что, пока я жив — твоего духу здесь не будет…

Старик уходит и возвращается с пятирублевкой в руке.

— На и скорей исчезни!..

Я бегу, бегу без оглядки. В груди поет радость — жизнь моя спасена. Теперь я уйду и скоро увижу величайший город, а там — новые люди и новая жизнь, как хорошо!..

С момента, когда становится известно, что я покидаю Свенцяны, со стороны некоторых моих родных улучшается отношение ко мне. Тетя Рашке вздыхает и клянет судьбу, что не может меня — сироту — справить на дорогу как следует. Мине-Тайбе и Лее-Рохе доходят до такой нежности, что пекут мне на дорогу пирожки, и вообще я привлекаю внимание окружающих, что мне в достаточной мере льстит.

С Николаем и Ядвигой мы подробнейшим образом обсуждаем, как лучше мне ехать. Мой план — отправиться прямым путем по Варшавской железной дороге до Петербурга, а оттуда до Москвы — отвергается.

Отвергается он и моим другом Илелем, Он говорит:

— По этому пути ты погибнешь: между Петербургом и Москвой нет евреев. Лучше поезжай на Минск. Смоленск и Москву. Тут тебе будет целый ряд городов и местечек, наполненных евреями, и, что бы с тобой в пути ни случилось, ты сможешь найти помощь.

И я этот совет принимаю окончательно.

До станции Новые Свенцяны, отстоящей на двенадцать верст от города, меня бесплатно везет Элли, почтарь. Весь мой багаж состоит из небольшого холщевого мешочка, пожертвованного тетей Рашке и наполненного хлебом, пирожками и тфилн. О последних позаботился муж тети Рашке, очень религиозный человек. Помня наставления моих друзей, я покупаю билет до Вильны, заплатив шестьдесят копеек, а уже там дальше я буду ехать зайцем. Меня провожают солнце, голубое небо и несущийся из соснового бора веселый птичий свист.

Мчится поезд, а я сижу в вагоне — душном, накуренном, многолюдном — жду обычного появления кондуктора. А когда он входит, я уже достаточно опытный заяц, с независимым выражением лица выхожу в противоположную дверь. Должно быть, уже поздно, пассажиры наполовину спят. Я проделываю номер с поленом, хочу войти в уборную, но она заперта. Приходится ждать, когда освободится. Но вдруг преждевременно выходит кондуктор и видит меня с поленом в руке.

— Ты что здесь делаешь?

— Ничего.

— Билет?

— Простите, у меня нет билета.

— Ага, вот ты какой гусь! А зачем у тебя это полено?

— Если вы не рассердитесь, я расскажу всю правду.

— Ну, говори.

Я честно и со всею откровенностью рассказываю о моем способе путешествовать по железной дороге.

— Откуда же ты едешь?

— Из Вильны.

— Так ты из Вильны проехал зайцем? Ну и дело!.. Вот пошли пассажиры! Ну-ка, пойдем к нам в бригадную.

Мы отправляемся по стучащим и пляшущим площадкам в последний вагон поезда. Там в служебном отделении сидит обер-кондуктор.

— Василь Дмитрич, вот я зайца поймал, так зайца! — кричит мой провожатый.

Обер-кондуктор, выслушав рассказ, приходит в неменьшее изумление, чем его помощник.

— Да, надо будет передать на ближайшей большой станции. Пусть жандармы познакомятся с ним.

Тут я начинаю просить: — Будьте добры… отпустите меня… я больше не стану… Остановится поезд, и я сойду…

Обер-кондуктор, подмигнув младшему кондуктору, говорит: — Ну, отпусти его.

Поед замедляет ход, и я вижу сквозь окошко первые сигнальные огни. Кондуктор сопровождает меня до самой площадки и, несмотря на то, что поезд продолжает двигаться, ударом ноги сметает меня с площадки.

Лежу на песке почти без памяти. А потом, когда от поезда остается только далекий, замирающий гул, я встаю и вижу себя среди рельс и без дорожного мешочка.

Собравшись с мыслями и довольный тем, что в сущности я дешево отделался, направляюсь к полустанку, мигающему вдали желтыми язычками огней. С этого момента я твердо решаю итти пешком.

В этом году весна ранняя. Стоит середина марта, а земля уже совсем высохла от зимней влаги, и можно ходить по сухим тропинкам.

Печальнее всего то, что и мои сбережения — около двух рублей — тоже остались в мешочке, и я не знаю, как я пойду дальше и кто мне поможет. Маленький полустанок состоит всего из двух комнат.

В одной помещается телеграф, в другой — комната для пассажиров и касса. Две лампочки бедно освещают здание. Вхожу в вокзал и натыкаюсь на сторожа.

— Тебе куда? — спрашивает он, глядя на меня подслеповатыми мигающими глазами.

Предо мною стоит небольшого роста сутулый человек с длинной узкой бородой и больными красноватыми глазами. В руке у него фонарь.

— Хочу здесь побыть до утра… Можно?

— Нет, нельзя. Никак невозможно. А ты откеля?

— Из Вильны.

— Вон оно откуда тебя принесло!.. А по какой надобности приехал?

Сторож поднимает фонарь и шарит по моему лицу.

— Я не сюда приехал, а еду в Москву, — отвечаю я.

— В Москву? А по какой — надобности?

— К сестре еду.

— Ну ладно, полежи вон там на скамейке. Скоро, чай, светать начнет, а там и поезд придет. Купишь билет и поезжай с богом.

Он уходит. Я ложусь на указанное место, но уснуть не могу. Я не знаю, где нахожусь, и не имею понятия о том, каким путем мне надо итти, чтобы добраться до Москвы. Но все же перед рассветам сон осиливает меня.

Просыпаюсь от удара колокола, извещающего о прибытии товарного поезда.

Вскакиваю, протираю глаза, выхожу на платформу и встречаю старого еврея с седой бородой в длинном черном капоте, а рядом с ним — юношу с большими выпученными глазами и широким полногубым ртом. Я подхожу и спрашиваю — когда придет поезд на Москву.

— А тебе на что? — интересуется старик.

— Мне нужно в Москву, там живет моя сестра…

— В Москве живет твоя сестра? — перебивает старик. — А право жительства? И кто тебя туда пустит?

Я смущен я не знаю, что ему ответить. Наступает молчание. Мы продолжаем двигаться по деревянной платформе.

Только теперь, когда солнце поднялось над синим полукругом необозримого леса, я замечаю пустынные обглоданные пространства.

Тощая трава растет кустиками, и убогие маленькие жилища, раскинутые вокруг, говорят о бедности местного населения.

— Я y вас хочу спросить, — прерываю я молчание, — не знаете ли вы, где дорога на Москву? Я хочу пешком итти…

— Ну, а если я тебе скажу, так что? Ты пойдешь в Москву? Восемьсот верст хочешь пройти? Так ты ведь придешь туда седым стариком!

Мой собеседник тихо смеется. Растягивается в улыбку большой рот и у юноши, идущего с ним.

— А как же иначе? — говорю я. — У меня нет денег. Я все потерял в поезде, а без билета мне не добраться.

Еврей зорко вглядывается в меня острыми глазами, а затем подробно расспрашивает, откуда я иду, чей я сын и кто моя сестра.

Я подробно рассказываю ему все происшедшее со времени моего прибытия в Свенцяны, умалчивая о том, как меня на родину привели по этапу и что моя сестра переменила свое имя.

Старик проникается ко мне сочувствием. Я об этом догадываюсь по выражению его лица и по участливому вздоху.

— Да, — говорит он, — трудно теперь живется евреям в России! Добраться до такого большого города тебе — мальчику — будет не легко. Есть одна возможность, но для этого ты должен будешь пройти дo нашего местечка. Оно недалеко, в четырех верстах отсюда, за тем лесом…

— А как же туда дойти?

— Сейчас объясню. Когда приедешь в местечко, ты спросишь, где живет Меер Вишневич. Скажешь ему, что я, его отец, тебя к нему направил. Мы на днях будем отправлять в Москву через Минск поезд, нагруженный шпалами. Вот с этим поездом он сможет тебя устроить. Там, в трех верстах от этого местечка, будет станция, где грузят шпалы.

Я не знаю, как и благодарить старика. Я все время повторяю: «благодарю вас, благодарю вас!» — и низко кланяюсь ему.

Иду мягкой широкой тропой по указанному направлению и не отвожу глаз от синего полукольца соснового бора. Солнце поднялось до зенита, и мне становится жарко. Я снимаю тяжелое длинное пальто, купленное отцом, и несу его на плече. Кругом безлюдно, пустынно. За все время встретились только две крестьянки с лукошками, наполненными яйцами, и больше никого. Обхожу край леса, и предо мною — очертания местечка с церковным крестом, сверкающим на солнце.

Дорога идет к низине.

Впереди виднеется маленький домишко, куда я и направляюсь.

Перед домиком старуха, загоняющая в хлев корову.

Подхожу и спрашиваю, могу ли я немного здесь отдохнуть и как мне ближе пройти к местечку, уже видному с пригорка, где мы стоим.

Старуха обстоятельно объясняет мне, что ближе всего итти напрямик, но здесь опасно — можно попасть в болото, а лучше итти кругом, то есть сделать еще лишних две версты.

— Ты посиди, хлопчик; апосля и пойдешь.

Сажусь на завалинку и решаю вопрос, куда мне итти- кругом или напрямик.

— Видишь, — говорит крестьянка, — тут надо прямо итти, никуда не поворачивать, а то, гляди, как бы болото не засосало… По этой тропинке ты быстренько дойдешь…

Оглядываю темно-серую полосу зеленеющего поля, усыпанного желтыми цветочками, и решаю итти напрямик. Для меня, чужака, слово «засасывает» не играет никакой роли, но зато ведь как близко…

Меня очень мучает голод. Со вчерашнего полдня я ничего не ел. Но как сказать, что я хочу есть! Стыдно быть попрошайкой.

Однако крестьянка или догадывается, или, может быть, в этой местности существует обычай, но она меня спрашивает:

— Исть хочешь?

— Да, — говорю я, — хочу.

— Ну, так взойди в хату и покушай на здоровье.

Сижу за длинным столом и с жадностью уписываю вкусный ржаной хлеб с простоквашей. Чувствую большую благодарность к этой простой женщине и думаю: почему бедные всегда узнают голодного?..

Незаметно уходит время, и когда я, поблагодарив хозяйку, направляюсь вниз по тропинке, ведущей к местечку, солнце уже далеко уходит к западу.

Иду и чувствую, как мягко пружинит под моими ногами земля.

Вот начались кочки. Становлюсь на одну яи них, перепрыгиваю на другую, слежу за тем, чтобы не сойти с тропинки, и осторожно продолжаю свой путь. И вдруг под моей ногой проваливается кочка. Я быстро становлюсь на следующую и та проваливается. Тогда я мгновенно оборачиваюсь назад и хочу итти обратно, но левая нога уходит почти по колено в холодную жижу.

Стараюсь выдернуть ее, и тогда уходит и вторая нога, и я чувствую, как постепенно погружаюсь в ледяное болото.

С каждой минутой глубже ухожу в этот кисель. Начинаю звать на помощь в надежде, что меня услышит старуха, оставшаяся в избе.

Сознаю, как велика опасность. Я уже увязаю выше колена; что-то крепкое и скользкое обматывает мои ноги и с силой тянет вниз.

Вот уже я по пояс в болоте. Садится солнце, справа и слева подымается зеленоватый дымок влажного дыхания болотного поля, и нигде ни души. Я кричу изо всей мочи, и голос мой бесполезно катится по кочкам и замирает в клубах тяжелых испарений. Мне становится тяжело дышать, я уже ушел по грудь. Во мне стынет кровь. Холодный пот катится с лица. Я распластываю руки в надежде удержать свое тело, но я тяжелею и тону в холодной бездне. Вот уже руки мои поравнялись с ближайшей кочкой. Я судорожно схватываю ee, делаю последние усилия, чтобы подняться, но кочка вместе с моими руками уходит вниз.

И вот в этот момент, когда я теряю уже последнюю надежду, когда засасывает меня всего, когда плечи уходят в омерзительное болото, — я вижу небольшую группу людей, приближающихся ко мне.

По инструментальным ящикам за спинами идущих я догадываюсь, что это плотники. Они останавливаются в пяти шагах от меня, а дальше итти боятся. Один из них, с красной бородой и в большой меховой шапке, снимает накрученную вокруг пояса веревку и кричит мне:

— Сейчас я брошу тебе узел, хватай ртом!

И действительно, я вижу, как извивается в воздухе веревка и узел попадает мне под подбородок. Я делаю последнее усилие, наклоняю голову, хватаю узел в рот и зажимаю зубами. Плотники, взяв конец веревки, медленно тянут меня вверх. Что есть силы сжимаю зубы и чувствую, как плечи мои уже освобождаются. Вот я уже могу свободно вздохнуть… А затем теряю сознание и прихожу в себя, лежа на земле возле избы, где меня так гостеприимно встретила хозяйка.

С трудом поднимаются веки. «Наверное, болото коснулось и глаз моих», думаю я. Подле меня суетится крестьянка, давеча накормившая меня, и все охает и вздыхает.

— Ах, боже ж мий… боже ж мий… Видный хлопче… Говорила ж я…

Плотники — мои спасители, убедившись, что я жив, уходят.

Вскоре из местечка, несмотря на вечерний час, прибегают подростки мальчишки и девчонки, смуглолицые, черноглазые, окружают избушку со всех сторон и голосят на еврейском языке:

— Что ж теперь будет?

— Как он тут будет жить?

— А он не умрет?

— Если умрет, то его похоронят на еврейском кладбище.

Прислушиваюсь к гомону ребят, и мне взаправду становится страшно. Меня сильно начинает трепать лихорадка. Старуха говорит мне, что она затопила баню и что меня нужно будет хорошенько попарить.

Приходит старик-еврей из местечка, откуда я должен через несколько дней отправиться с лесом в Москву. У него озабоченное лицо, и меня он, видимо, очень жалеет.

Из рассказа крестьянки я узнаю, что на мне было так много грязи, что четверо плотников с трудом принесли меня к избе.

— Треба буде почистить да постирать, а то в такой грязи хлопчику нельзя буде ихать, — говорит крестьянка.

Старик-еврей соглашается с ней, но вместе с тем, наклонившись ко мне, шепчет:

— Завтра пятница, тебе же нужно будет где-нибудь «держать» субботу…

Молчу, не знаю, что ему сказать.

С каждой минутой усиливается лихорадка. Становится больно глазам, я их закрываю. Проходит время. Уже совсем темнеет.

Посторонние уходят, и со мною остается только хозяйка избы.

Поздно вечером она ведет меня в баню, раздевает догола и, поддав пару, в сильной жаре принимается мыть мое трясущееся от озноба тело. Не знаю сколько времени продолжается эта операция, но, когда прихожу в себя, вижу комнату, широкую скамью, стол и в красном углу иконы, с закопченными разбитыми стеклами киот.

Мне хорошо, перестало лихорадить, лежу, укрытый тулупом. Старуха подает мне стакан, наполненный зеленой жидкостью, и говорит:

— На, выпей, хлопче, и николи хворобы не будешь знаты.

Не могу отказать доброй женщине и пью неведомую мне настойку с большим омерзением. Такой горечи, такой гадости мне никогда не приходилось пить. Зато на другой день я просыпаюсь совершенно здоровым, бодрым, с твердым намерением снова пуститься в дорогу, но уже иным путем.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Глава II. Алексей Николаевич Поездки в Крым (осенью 1911 г. и весною 1912 г.) и в Спалу (осенью 1912 г.)

Из книги Император Николай II и его семья автора Жильяр Пьер

Глава II. Алексей Николаевич Поездки в Крым (осенью 1911 г. и весною 1912 г.) и в Спалу (осенью 1912 г.) Царская семья проводила обыкновенно зиму в Царском Селе, красивом городке, дачном месте, километрах в 20-ти на юг от Петрограда. Он расположен на возвышенности, верхняя часть


Молитва о городе (Феодосия весною 1918 года при большевиках )

Из книги Путник по вселенным автора Волошин Максимилиан Александрович

Молитва о городе (Феодосия весною 1918 года при большевиках) Феодосия при большевиках не напоминала ни один другой русский город.Она была единственным беззащитным и открытым портом на Черном море. Туда спасались со всех его побережий. Каждый день в ее порт врывались


5. ВЕСНОЮ

Из книги Любовь к далекой: поэзия, проза, письма, воспоминания автора Гофман Виктор Викторович

5. ВЕСНОЮ Чу, запахло весной, Воздух нежен и тих. Мир, как слабый больной, В ожиданьи затих. Мир измучен в плену Беспощадных снегов. Жаждет встретить весну С голубых берегов. Жаждет нежной весны С хороводом чудес, Голубой глубины Лучезарных небес. Под напором


Нет, тебе не стать весною

Из книги Колымские тетради автора Шаламов Варлам

Нет, тебе не стать весною Нет, тебе не стать весною Синеокою, лесною, Ни за что не стать. Не припомнить то, что было, Только горько и уныло Календарь листать. Торопить движенье суток Хриплым смехом прибауток, Грубою божбой. И среди природы спящей Быть не только


Глава III. Наступление ВСЮР весною 1919 года: освобождение Дона и Крыма, взятие Харькова, Полтавы, Екатеринослава и Царицына. «Московская директива». Внутренние настроения

Из книги Вооруженные силы Юга России. Январь 1919 г. – март 1920 г. автора Деникин Антон Иванович

Глава III. Наступление ВСЮР весною 1919 года: освобождение Дона и Крыма, взятие Харькова, Полтавы, Екатеринослава и Царицына. «Московская директива». Внутренние настроения С мая 1919 года развилось широко наступление армий Юга.Войска Северного Кавказа выделили отряд для


«В прозрачных сумерках весною…»

Из книги Нежнее неба. Собрание стихотворений автора Минаев Николай Николаевич

«В прозрачных сумерках весною…» В прозрачных сумерках весною, Когда душа во власти грез, Я ехал просекой лесною Среди задумчивых берез. Цвела зеленая завеса И на закатной стороне, Сквозь молодую чащу леса Заря весны светила мне. Пел соловей свой гимн хвалебный, Блестел


«Весною сны – последний талый снег…»

Из книги Упрямый классик. Собрание стихотворений(1889–1934) автора Шестаков Дмитрий Петрович

«Весною сны – последний талый снег…» Весною сны – последний талый снег… Сны осенью – тоска о первом снеге… Воспоминать испытанные неги Животворит живительнее нег Дань сентября – пленительная лень; В аллеях блеклых стынет воздух тленный, Как поцелуй, на лбу


62. «Весь обвеян весною душистою…»

Из книги Фредерик Дуглас автора Грэхем Шерли

62. «Весь обвеян весною душистою…» Весь обвеян весною душистою, С целым миром блаженства в груди, Я пред ночью стою серебристою… В эту ночь, дорогая, сойди! Мы пошли бы тропинкою длинною, Где таится от месяца мгла, Где, мольбою дыша соловьиною, Так мечта молодая


62. «Весь обвеян весною душистою…»

Из книги автора

62. «Весь обвеян весною душистою…» Весь обвеян весною душистою, С целым миром блаженства в груди, Я пред ночью стою серебристою… В эту ночь, дорогая, сойди! Мы пошли бы тропинкою длинною, Где таится от месяца мгла, Где, мольбою дыша соловьиною, Так мечта молодая


ГЛАВА 15 «КОГДА ВО ДВОРЕ ПЕРЕД ДОМОМ ЦВЕЛА ЭТОЙ ВЕСНОЮ СИРЕНЬ…»[10]

Из книги автора

ГЛАВА 15 «КОГДА ВО ДВОРЕ ПЕРЕД ДОМОМ ЦВЕЛА ЭТОЙ ВЕСНОЮ СИРЕНЬ…»[10] «Когда евреи обрели свободу, им было позволено унести с собой добычу из Египта. Когда крепостные крестьяне в России обрели свободу, им дали по три акра земли, и на этой земле они могли жить и выращивать свой