XXXVII

XXXVII

М. А. Максимов. — Происхождение Максимова. — Исполняемые им роли. — Предательский гоголь-моголь. — Отставка. — Переезд в Одессу. — Случай с антрепренером М-вым.

При поступлении моем на императорскую сцену, между прочими актерами служил Михаил Андреевич Максимов, впоследствии известный владелец «Русского театра» в Одессе, где он и умер в очень почтенном возрасте. На афишах он значился «М. Максимов», в отличие от знаменитого Алексея Михайловича Максимова 1-го, имевшего еще брата, так же актера, Максимова 2-го. По поводу этой афишной отметки прославленный актер московского театра Д. Т. Ленский сказал однажды кому-то:

— У вас на петербургской сцене есть два хороших актера под одинаковым именем: «ем Максимов» и «пью Максимов».

— Этот каламбур будет понятен, если припомнить слабость Алексея Михайловича к вину.

М. А. Максимов был актером «по любви к искусству». На театральные подмостки он забрался без всяких Корыстных целей, так как при поступлении на сцену был весьма состоятельным. Михаил Андреевич происходил из богатой купеческой семьи Лоскутовых. Свою закулисною карьеру он начал в провинции будучи молодым человеком. Я же застал его на Александринской сцене уже довольно пожилым, хотя все еще продолжавшим играть молодых повес и вторых любовников, преимущественно военных. Почему-то режиссеры поручали ему эти неподходящие для него роли и совершенно не принимали во внимание того, что он не только на сцене, но и в жизни постоянно носил парик.

Михаил Андреевич был до смешного самолюбив и щепетилен. Он не допускал никаких «но» при рассуждении об его актерском даровании, а тем более не терпел никаких замечаний, даже самого невинного свойства, по поводу исполняемых им ролей. Он считал себя выдающимся талантом и не признавал критики, считая ее неуместной, если она не была в его пользу. Максимов вечно жаловался на директора, на начальника репертуара, на режиссера, обвиняя их всех в интриге, в неумении располагать силами, в недосмотре. Всегда плакался на то, что его не выпускают в его лучших и любимых ролях, в которых будто бы он мог иметь колоссальный успех и тем способствовать увеличению сборов. Но зато, когда давали ему сыграть Хлестакова (в «Ревизоре») или Чечоткина (в вод. «Харьковский жених»), Михаил Андреевич был в неописуемом восторге и после спектакля устраивал у себя ужин для приятелей, охотно праздновавших вместе с ним эти редкие события.

Однажды явился он к директору A. М. Гедеонову и стал жаловаться на свою горькую участь: хороших ролей не поручают, в несомненное дарование его не верят и без всякой причины «затирают», почему-то опасаясь дать ему ход. Гедеонов разжалобился и участливо спросил:

— Чего же ты хочешь? Прибавки, что ли?

— Зачем она мне? Я так мало работаю, что скоро не буду стоить и того, что получаю ныне.

— Так чего же тебе?

— Предоставьте, ваше высокопревосходительство, возможность отличиться. Разрешите сыграть роль Нино в трагедии «Уголино!»

— Директор, нимало не споря, разрешил.

К общему удивлению, эту известную пьесу доброго старого времени поставили в репертуар. Максимов торжествовал и заранее предвкушал выдающийся успех, который долженствовал разом поднять его закулисные фонды. Наступил спектакль, но что это был за несчастный спектакль для добродушнейшего Михаила Андреевича! Прежде всего, совершенно неожиданно для самого себя, свою дебютную роль он сыграл пьяным. Случилось это таким образом: для подкрепления голоса он вздумал во время спектакля пить «гоголь-моголь», заправлявшийся слишком большим количеством рома; наглотавшись этого снадобья, он захмелел и чуть ли не с третьего акта стал путаться в репликах, перевирать роль и, к довершению всего, в одной из горячих сцен как-то ухитрился потерять с ноги башмак. В общем, переконфуженный и посрамленный, он едва окончил спектакль, о котором никогда без негодования не мог вспомнить.

Не видя ничего отрадного на сцене, Михаил Андреевич начал настойчиво хлопотать о назначении ему полной пенсии, на которую в сущности не имел права, так как она еще не была им выслужена. Однако его старания увенчались успехом: он получил «отставку по болезни», и потому ему не отказали в пенсии. Покинув Александринский театр, Максимов удалился на службу в Одессу, где обжился, разжился и сделался собственником дорогого театрального здания.

Вскоре после отставки я встретился с ним на Невском проспекте. Он имел необычайно восторженный вид. Дружески расцеловавшись со мной, Михаил Андреевич с присущим ему пафосом воскликнул:

— Знаете ли, милый друг, какую радостную весточку я сейчас получил?

— Нет, не знаю.

— Мне назначена пенсия! Без всяких препирательств и умаливаний я делаюсь пенсионером… и ведь, представьте себе, незаконным…

— Поздравляю…

— Спасибо, дорогой!.. Вот все бранят Павла Степановича (Федорова), а он между тем превосходнейшая, милейшая, любезнейшая личность. Он мой благодетель; исключительно только ему я обязан тем, что могу, наконец, уехать в Одессу и навсегда покинуть тошный для меня Питер.

— Что же такое сделал для вас Федоров?

— Как что? Он дал обо мне прекрасный отзыв: он признал меня сумасшедшим и уговорил докторов подтвердить это. Вот, батенька, счастье-то! И если бы не Федоров, то мне бы никогда не додуматься до сумасшествия, все бы считал себя дураком с здравым умом и твердою памятью.

Во время службы его на императорской сцене почему-то все военные роли всегда поручались ему. Это было его собственное, неотъемлемое амплуа, и нужно отдать ему справедливость, он бывал весьма типичным офицером и умело носил военный мундир.

Кстати. Заговорив о «специальном амплуа» Максимова, я припомнил очень характерный эпизод из жизни известного антрепренера и актера М-ва, который однажды перенес большие неприятности из-за военного мундира. Дело происходило в Саратове, в начале 60-х годов. М-в играл молодого гарнизонного офицера в пьесе П. Д. Боборыкина «Однодворец». Офицер этот выведен автором в непривлекательном виде: он и плутоват, и глуповат.

Приготовляясь к постановке «Однодворца», М-в выпросил у одного знакомого местного гарнизонного офицера его полную форму, чтобы появиться в ней на сцене. Офицер, не задумываясь, одолжил ему просимое. Наступил спектакль. В один из антрактов вдруг появляется за кулисами военно окружной начальник и отчетливо грубым голосом произносит, адресуясь к М-ву:

— Я с вами в одном полку служить не желаю!

М-в, не вникнув сразу в смысл этой фразы, недоумевающе ответил:

— Да, кажется, ваше превосходительство, мы с вами в одном полку и не служим.

Начальник, еще более возвышая голос, повторил:

— Я вам говорю, что с вами в одном полку служить не желаю… и это докажу…

М-в опять что-то хотел возразить, но генерал смерил его свирепым взглядом и быстро удалился.

На другой день М-ва экстренно требует к себе губернатор. М-в поспешно отправляется к нему и застает его крайне встревоженным. Не успел антрепренер переступить порога, как губернатор набросился на него с упреком:

— Что вы вчера наделали в театре?! Как вас угораздило?! Ведь это скандал!!

— Какой скандал? Что я наделал?

— Да как же не скандал, ведь вы вчера вышли на сцену в настоящей гарнизонной форме здешнего батальона?

— Ну, так что ж?

— A то же, что окружный генерал так возмущен, что хочет об этом довести до сведения высшего начальства в Петербург. Об этом он известил меня сегодня рано утром. Если вы сию же минуту не поправите дела своим извинением, то простите, при всем моем к вам расположении, я буду обязан приостановить ваши представления.

Дело принимало серьезный оборот. М-в прямо от губернатора отправился к генералу и чистосердечно покаялся в своем необдуманном поступке.

— Клянусь, ваше превосходительство, что, надевая гарнизонный мундир здешнего баталиона, я не имел умысла оскорбить его изображением антипатичной личности. Я позволил себе надеть его на себя только потому, что никакого другого мундира не имел под руками. Вам, вероятно, не безызвестно, как скуден гардероб провинциального театра.

— Не мое дело-с! Для меня лично ваши извинения не представляют никакой ценности. Вы должны извиниться перед всем обществом гарнизонных офицеров, только в таком случае я не прибегну к мерам строгости. Не угодно ли послезавтра в 10 часов утра приехать в казармы?!

Через день М-в был в казармах. Все офицеры были в сборе. К назначенному часу приезжает и грозный генерал.

— Господа, — обратился он к офицерам, — вот пред вами тот актер, который три дня тому назад на сцене здешнего театра фигурировал в мундире нашего полка. Он изображал офицера с мерзейшими качествами и этим, конечно, нанес оскорбление всем нам. Теперь он просит у вас извинения. Если вы его не простите, он за свой необдуманный поступок жестоко поплатится. Я это пообещал ему в тот же вечер и, разумеется, приведу в исполнение свое обещание, так как я шутить не люблю… Говорите: извиняете вы его, или нет?

Офицеры смущенно переглянулись. Генерал нетерпеливо повторил:

— Ну, что же, извиняете, что ли, или нет?

Те в один голос проговорили:

— Извиняем!

М-в облегченно вздохнул, и недоразумение это счел вполне исчерпанным, но генерал не дал ему насладиться приятным впечатлением.

— Ну-с, это дело поконченное, — сказал он, обращаясь к актеру, — и я очень рад, что гг. офицеры прощают вам вашу оплошность, но это, однако, не освобождает вас от обязанности назвать во всеуслышание фамилию того из них, который предал вам свой мундир для публичного осмеяния.

Знакомый М-ва, виновник этого происшествия, изменился в лице. Опасаясь предательского ответа, он дрожал, как в лихорадке, что не ускользнуло от глаз М-ва, которого вдруг осенило вдохновение. Он моментально придумал такой спасительный ответ:

— Мундир этот еще в прошлом году получен мною в подарок от одного из бывших здешних офицеров, который в настоящее время служит где-то на западе…

— Гм! — стиснув зубы, прошипел генерал. — Ну, счастлив же он!

Все офицеры очень хорошо поняли, каким счастьем обладает их мнимо-отсутствующий товарищ.

Последствий не было, но с тех пор М-в стал весьма осмотрительным при выборе военной формы для появления в ней на сцену…

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг:

XXXVII

XXXVII Средний и младший братья уехали на следующий день после похорон: младший торопился на какие-то соревнования, а средний плохо себя чувствовал и боялся совсем разболеться, не доехав до дому. Комнату Петра Степановича Лида помыла и проветрила, но старший сын Петра


XXXVII

XXXVII 6 февраля, в полночь, поезд остановился в Гомеле. Название этого города было мне известно из Гоголя и как-то соединилось в моем представлении с югом, с Малороссией. Вокзал был довольно просторный, приличный и многолюдный. Когда я прошел через него к извозчикам и уселся


XXXVII

XXXVII Старики подобны террористам. Чуть ли не каждый день они читают известия, что тот или другой из них казнен. И поневоле они должны быть храбрыми. Но… какая бесплодная


XXXVII

XXXVII Я продолжал стрелять из моих орудий и с ними каждый день совершал что-нибудь замечательное; так что у папы я снискал доверие и милость неописуемые. Не проходило дня, чтобы я не убил кого-нибудь из врагов с воли. Как-то раз среди прочих папа разгуливал по круглой башне и


XXXVII

XXXVII В это время Болонья, живописец вышесказанный, заявил королю, что было бы хорошо, чтобы его величество отпустил его в Рим и дал ему сопроводительные письма, через каковые он бы мог слепить[350] эти первейшие прекрасные древности, то есть Леоконта, Клеопатру, Венеру,


XXXVII

XXXVII Галина:Наша машина едет по Приморскому шоссе, я — за рулем, отец — рядом со мною. Волнуюсь я ужасно, сейчас мы должны въезжать в Ленинград, миллионный город, где снуют тысячи машин… А водительского опыта у меня кот наплакал…Было это летом 1956 года. Я только что получила


XXXVII

XXXVII Спустя несколько дней Амосу позвонил его менеджер. Он бросился к телефону и сразу узнал голос Микеле, который, как всегда возбужденно, говорил: «Прыгай в машину и быстро приезжай сюда, неподалеку от Феррары. Сегодня вечером здесь пройдет важнейшее собрание, такую


XXXVII

XXXVII М. А. Максимов. — Происхождение Максимова. — Исполняемые им роли. — Предательский гоголь-моголь. — Отставка. — Переезд в Одессу. — Случай с антрепренером М-вым. При поступлении моем на императорскую сцену, между прочими актерами служил Михаил Андреевич Максимов,


Глава XXXVII

Глава XXXVII 1836 г. «Современник» и последние дни Пушкина: Командировка Пушкина в Москву для занятия в главном архиве в марте 1836 г., возвращение его назад. – Стихотворение «Художнику». – «Современник». – Причина его издания; содержание первой книжки. – В начале апреля


XXXVII

XXXVII Никто так и не узнал действительного мотива, который помешал императору дать Каста пост, который занимал Метастазио, поэт, столь чистый и столь сдержанный в своих нравах и своих писаниях: этим мотивом были «Галантные новости», что написал Касти, который не имел в себе


XXXVII

XXXVII Конечно, и в Лондоне находилась коммунистическая ячейка. В нее входили коммунисты, служащие в «Аркосе» и в делегации. Их было очень немного, сколько я помню, всего человек 25, причем англичан было всего два-три человека. Господином положения в ней был все тот же Клышко.