XLI

XLI

Московский балет. — Фанни Эльслер. — Ее гастроли в Москве — Небывалые триумфы. — Балерины петербургского театрального училища. — Балетные преподаватели. — Танцор Ильин. — Любовные похождения Ильина. — Страсть к картам.

Я был поклонником балета с детства. Еще будучи ребенком, я с напряженным вниманием следил за сюжетом каждого балета, за танцами, мимикой и находил в этом большое наслаждение. Меня частенько возили в Большой московский театр, где я набирался впечатлений, сохраняющихся в душе до сих пор. Я до сих пор отлично помню, как великолепно шел в Москве известный балет «Сатанилла», какие он делал громадные сборы, как хороши были Санковская, Ирка-Матиас, Монтасю и многие другие, не говоря уже про знаменитую Фанни Эльслер, от которой вся Москва, как говорится, «сходила с ума».

Фанни Эльслер выступала не только в балетах, как первоклассная балерина, но даже появлялась на драматической сцене. Во время своих продолжительных гастролей в Москве, уступая просьбам всевозможных бенефициантов, она с русскими драматическими актерами сыграла две пьесы, имевшие колоссальный успех, благодаря ее участию. Пьесы эти: переводная драма Скриба «Ольга — русская сирота» и переводная же мелодрама «Энгувильский немой». В первой Эльслер изображала немую Ольгу, во второй немого Жоржа. Я видел ее в обеих ролях, и такое сильное впечатление оставила она во мне своею талантливою игрою, что, когда я сделался актером, обе эти пьесы возобновил в Александринском театре. «Ольга» шла в один из моих бенефисов при участии в заглавной роли нашей петербургской балерины Евгении Соколовой, а «Энгувильский немой» при исполнении роли Жоржа — Марией Мариусовной Петипа в бенефис одного из товарищей, который выбрал эту мелодраму по моему совету. В Петербурге, как и в Москве, эти пьесы имели порядочный успех, главным образом благодаря талантливым балетным исполнительницам.

Фанни Эльслер, в бытность свою в Белокаменной, часто появлялась в дивертиссементах, помогая своим участием бедным товарищам по сцене. В бенефисы суфлеров, сценариусов, хористов она своим именем поднимала сборы и в большинстве выступала с русской пляской, возбуждавшей сенсацию в публике.

Мне особенно памятен ее последний бенефис. Таких триумфов мне более не приходилось видеть. Шла впервые на московской сцене «Эсмеральда». От публики любимой танцовщице был подан драгоценный подарок: серебряный калач, представлявший из себя футляр для массивного браслета с шестью дорогими по величине и качеству камнями. Название каждого камня начиналось одной из тех шести букв. которые составляют слово «Москва».

Она же в свою очередь отблагодарила москвичей тем, что во втором действии, в сцене, где Эсмеральда, мечтая о Фебе, пишет на стене это милое для нее имя, отчетливо начертала по-русски «Москва». Это вызвало единодушный восторг зрителей, переполнявших театр. Аплодисменты не смолкали долгое время; симпатичная балерина растрогалась до слез.

Ее успех был велик. Чуть ли не вся Москва ею увлекалась. А учащаяся молодежь в своем обожании доходила до степени «необузданности». Помню я, как эти юные поклонники, собиравшиеся необъятной толпой на актерском подъезде ради того, чтобы повидать ее вблизи, устраивали иногда маленькие невинные демонстрации. Однажды, на масленице, после утреннего спектакля, толпа, дожидавшая выхода Эльслер из театра, была так раздосадована строгим приказанием «разойтись», что схватила сделавшего это внушение солидного театрального чиновника К-ва и положила его под ноги лошадей, запряженных в карету балерины. И пришлось ему volens-nolens пролежать до ее выхода под страхом быть раздавленным. Можно представить себе, что в этот промежуток времени он переиспытал. Но как только появилась на подъезде Фанни Эльслер, молодежь освободила непрошеного блюстителя порядка, да заодно освободила и лошадей, моментально их отпрягши. Пылкие поклонники повезли на себе любимую артистку. Полиция пыталась приостановить это триумфальное шествие, но ничего не могла поделать с восторженной толпой.

В Москве я знал балетную сцену и ее представителей издалека, из зрительного зала только. Близкое же мое знакомство с балетным миром началось с моего поступления пансионером в Императорское петербургское театральное училище.

Петербургский балетный класс всегда считался лучшим, нежели московский. Из нашей школы вышло множество знаменитых балерин, бывших украшением не только российских сцен, но даже и заграничных. При своем поступлении в училище я застал еще воспитанницами М. Н. Муравьеву, П. П. Лебедеву, Е. О. Вазем, Евг. Соколову, A. Н. Кемерер, А. Д. Кошеву, М. Н. Мадаеву, Веру Лядову и балериной Суровщикову (в замужестве Петипа). Все они впоследствии были звезды первой величины. Балетными преподавателями в то время были такие знатоки дела как балетмейстер Перро, Фридерик, Гюге, X. П. Иогансон, М. И. Петипа, Лев Иванов и Н. О. Гольц.

В период своей молодости я около года прожил в одной комнате вместе с старым приятелем своим, не безызвестным танцором и балетным учителем А. Д. Чистяковым, с которым знакомство началось еще в Москве, во время его пребывания в московском театральном училище. Совместная жизнь с балетным артистом дала мне возможность близко сойтись со служителями и служительницами Терпсихоры, изучить их любопытный быт, характеры и некоторые особенности, о которых, впрочем, очень распространяться не буду. Свои балетные воспоминания я ограничу несколькими эпизодами, которые могут дать достаточные понятия вообще о типичных личностях балета старого времени.

Весьма оригинальным человеком был танцор Николай Тимофеевич Ильин (настоящая фамилия его Шлефогт). Его родная сестра некогда была очень известной и хорошей танцовщицей. Еще будучи воспитанником театрального училища, Ильин обращал на себя всеобщее внимание, как одержимый странностями. Об его любовных похождениях, всегда неудачных и постоянно комических по обстановке, ходила масса потешных анекдотов. Свою натуру он называл «страстною» и поэтому влюблялся по несколько раз в месяц. Влюблялся серьезно и до сумасбродства. Однако, как скоро влюблялся, так же скоро и охладевал. Ильин вечно мечтал о семейном очаге, но умер холостяком, не найдя себе достойной подруги. В искательствах жены он был до смешного несчастлив. Находились такие, которые соглашались вступить с ним в брак, назначались дни венчания, но, в силу какого-то тяготевшего над ним рока, ни одна из свадеб не состоялась. Его школьный товарищ И. Е. Чернышев очень удачно списал с него портрет в своих интересных рассказах «Уголки театрального мира». Ильин фигурирует у него под именем Гусакова.

Во время моего совместного сожительства с Чистяковым, заявляется к нам Ильин и просит убедительно дозволить ему на несколько дней поселиться у нас до приискания себе нового «приличного помещения». С нашей стороны последовало разрешение. Ильин перебрался к нам и вместо нескольких дней прожил несколько месяцев.

В это время я хорошо пригляделся к забавному Николаю Тимофеевичу. Я был свидетелем многих смешных сцен, которые устраивались по милости нашего гостя.

Наружный вид Ильина был далеко не привлекателен, с чем, однако, он не соглашался. Он был о себе обратного мнения и даже кичился своей красотой, благодаря чему подвергался вечным насмешкам и ироническим замечаниям. Роста он был небольшого, черноватый, с маленькими глазами и казался старше своих лет. Разговаривал глубоко комическим тоном, растягивая слова и делая неуместные ударения. Любил пофилософствовать и помечтать. Николай Тимофеевич имел две слабости — женщины и карты, хотя в том и другом беспощадно проигрывал. Женщины его не терпели за крутой его нрав во время ухаживания. В период увлечения он делался деспотом и без всякого повода и права позволял себе ревновать ту, которую выбирал «для воздыханий», делал ей сцены и грозил. Конечно, его быстро «отрезвляли» от чада любви, однако он успевал причинять массу неприятностей своим обожанием всякой, имевшей несчастие ему понравиться.

Во время карточной игры он был неподражаем, в особенности когда проигрывал. Волновался, ерошил волосы на голове, энергично отплевывался чуть ли не в физиономию партнеров, говорил всем дерзости, принимался плакать, а иногда, патетически настроясь, прибегал к молитве. Выскочит из-за карточного стола, подбежит к образам и начнет креститься, что-то причитывая вслух.

Однажды, проживая с нами, Ильин привел с собой со спектакля сослуживца своего, танцора Солнцева, тоже большого любителя карт. Засели они играть в штосс. Солнцев вызвался быть банкометом. Ильин понтировал. Сумма ставки всегда начиналась с пятачка. Я не долго любовался на игроков, соскучился и лег спать. Часов в шесть утра слышу я сквозь сон у приятелей началось какое-то препирательство. Я раскрыл глаза и внимательнее прислушиваюсь к их разговору.

— Ради Бога… Солнцев… промечи еще…

— Нет, нет…

— Ну, пожалуйста! — жалобно упрашивал Ильин. — Я ставлю восемь копеек.

— Надоело, чертовски надоело… Я устал… Кроме того, утром ведь есть репетиция.

— Ну, хоть одну карточку. Дай реванш. Хоть немного позволь отыграться. Гривенник.

— Ах, какой ты не рассудительный человек! Да как же мы будем играть, коли огня нет? Свеча догорела, этот огарок при последнем издыхании. Как же это ты свечами не запасся?

— Промахнулся. Виноват…

— Ну, значит, на себя и пеняй… Шабаш! Отдавай, что проиграл, да и спать…

— Это ужасно! — с отчаянием воскликнул Ильин.

Заметив перед образом едва теплящуюся лампадки, Николай Тимофеевич бросился за ней и, наскоро крестясь, проговорил:

— Владычица, прости Христа ради. Что делать! — экстренный случай…

Переставя лампадку на ломберный стол, Ильин с трогательной слезинкой в горле сказал Солнцеву:

— Как хочешь, а играй… Огонь есть. Промечи, братец, талию. Быть может, при лампадке-то счастье изменится, и я отыграюсь… Дама — пятачок!

— Ну, что с тобой, канальей, поделаешь? Изволь. Дама бита…

Ильин со школьной скамьи и до самой смерти вел дневник. Будучи крайне расчетливым и пунктуальным в домашнем обиходе, он аккуратнейшим образом записывал в дневнике каждый истраченный грош. Свои записки он строго охранял от постороннего глаза, но когда случайно тетрадь попадалась мне или Чистякову в руки, он особенно на это не претендовал. А в дневнике его встречались курьезы. Например, однажды, я наткнулся на такую помету: «кутеж в Михайловском трактире 3 коп. сер.».

— Что это у вас за кутеж был на три копейки серебром? — спрашиваю его. — Как это вы ухитрились раскутиться на такой капитал?

— Это я спросил себе папироску в трактире. Своих не дохватило.

— Так какой же это кутеж?

— Конечно, кутеж… Папироса — это роскошь. Она не представляет из себя необходимости…

Ильин был высокого мнения о своем таланте и очень кичился званием корифея. Иногда случалось ему танцевать pas des deux в дивертиссементах. Он этим гордился.

— Меня, — говаривал он, — выделяют, потому что я не простой танцор, а корифей.

При недостаточности казенного вознаграждения прибегал он к приватным доходам. Давал уроки танцев в частных домах и постоянно влюблялся в своих учениц, благодаря чему имел существенный убыток, так как его раньше «окончания танцовального курса» отстраняли от преподавательства.

Ильин вечно слыл «женихом». Сделав предложение и не получив от невесты положительного ответа, он уже озабочивался устройством свадебного торжества и расписывал приблизительные на него расходы. Обегал всех петербургских кухмистеров и от всех брал сметы, которые затем сличал, укорачивал, делал воображаемые скидки и проч. Затем Николай Тимофеевич составлял список знакомых, которых следует и необходимо позвать на свадьбу. Составляя этот список, он подолгу размышлял: все ли в нем верно, не обошел ли кого? Потом этот список подвергался частым изменениям и поправкам, чему способствовали изменившиеся в это время отношения к поименованным. Ильин без милосердия одних вычеркивал, перед другими ставил вопросительные знаки и, наконец, вносил новых гостей, Заметив, что Ильин занимался уроками, следует прибавить, что в то время, когда фигуранты получали только 174 рубля годового содержания, многие из них поддерживались уроками, которых в то время можно было иметь много. Некоторые из балетных или даже из драматических актеров, во время пребывания своего в театральном училище, обучались игре на каком-нибудь оркестровом инструменте. Впоследствии умение, даже весьма небольшое, играть на чем либо оказывалось весьма полезным, и из него почти все «музыканты» извлекали пользу. Преподаватели танцев во многие дома, в силу предварительного условия, ходили вместе с музыкантами, без которых действительно было бы трудно учить новичков.

Актер нашей драматической труппы П. Д. Бубнов, очень милый и остроумный человек, весьма недурно играл на скрипке и потому имел много ангажементов от учителей танцев. Я припоминаю это обстоятельство для того, чтобы охарактеризовать как в былое время «публика» смотрела на музыкантов; не напрасно, как видно, создалось изречение «музыкантский стол».

Бубнов разъезжал по урокам с А. Д. Чистяковым. Они были старые друзья. В какой-то праздник выпал Чистякову урок в доме некоего богатого купца. Под конец урока, когда с Чистякова и Бубнова катился градом пот от чрезмерного усердия, в зале появляется массивная фигура «самого». Дружески пожав руку учителю, хозяин ласково сказал ему:

— Ну, на сегодня довольно мучить ребятишек! Не угодно ли вам, почтеннейший Александр Дмитриевич, по случаю праздника, разделить с нами хлеб-соль? Сделайте удовольствие, пожалуйте в столовую.

Затем, купец подошел к музыканту и, фамильярно потрепав его по плечу, произнес, многозначительно подмигивая:

— А тебе, любезный, водочки что ли? Ну, ладно, ладно — ублаготворю. Ступай в переднюю — там тебе поднесут.

Никак не ожидавший такого приема, представительный Бубнов ужасно обозлился на купца. Уложив в футляр свою скрипку, он выпрямился и ответил:

— Благодарю вас! Милости прошу ко мне — я вас приму в комнате, и не потому, чтобы у меня не было передней, а потому, что я получил воспитание лучшее, нежели вы.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >