XXIII

XXIII

Козни П. С. Федорова. — Даровые зрители. — Спектакль. — Успех. — Посетители репетиций. — Отец Михаил Б-бов. — Его мнение о трагедии.

Вскоре после этого, как одному мне было известно, Федоров получил бумагу о разрешении постановки «Смерти Иоанна Грозного» в мой бенефис. Этот документ он скрывал от всех до последней возможности и только тогда обнаружил его, когда пришлось выпускать мою бенефисную афишу.

Федоров на меня разгневался сильно и, чтобы досадить мне, устроил так, что весь театр во время генеральной репетиции был переполнен даровой публикой. Впрочем, его расчеты были ошибочны. Эти бесплатные зрители не могли подорвать сбора, который был обеспечен предварительною записью. Недели за две до бенефиса граф Толстой передал мне большую тетрадь с именами лиц, желавших иметь места на первое представление. Кроме того, поступали требования к самому директору, который также передал мне обширный список, так что в конце-концов удовлетворить всех было невозможно.

В Мариинском театре, где состоялся мой бенефис, было недостаточно лож, требования на которые были велики настолько, что пришлось прибегнуть к разверстке и даже к жребию. Очень многим пришлось отказать. К числу последних принадлежал и австрийский посланник, секретарь которого, предлагавший мне за ложу 300 р., был весьма удивлен, когда я даже и за такую крупную сумму не мог уделить ему билета.

Федоров был мстителен. Он не ограничился впуском даровых зрителей на генеральную репетицию, но придумал еще взять с меня половину сбора, отчисляемую в казну, не по ценам драматических спектаклей, а по ценам русской оперы, что в общем составило довольно порядочный излишек. Однако несмотря на это, на мою долю очистилось почти пять тысяч рублей. В материальном отношении бенефис был блестящим.

В день спектакля, 12-го января 1867 года, рано утром приехал ко мне граф A. К. Толстой с радостным известием, что государь император, которого он только что видел, обещал вечером присутствовать на представлении «Смерти Иоанна Грозного» со всей Августейшей фамилией, кроме императрицы, которая к общему сожалению была не совсем здорова. Толстой кстати передал, что государь очень интересовался обстановкой пьесы и расспрашивал его, доволен ли он исполнителями.

Наконец, наступил вечер. Театр был переполнен изысканной публикой. Не говоря о самом государе, все высшее общество, дипломатический корпус, министры, литераторы находились в полном составе. Пьеса прошла при живейшем внимании зрителей. Рукоплесканий было много, особенно по адресу автора, который пожелал было вместе с нами, участвующими, выйти на цену, но был удержан директором графом Борхом.

— Нельзя! Вам нельзя!

— Почему?

— Вы, как придворный чин, не имеете права показываться на сцене, а можете откланяться публике только из директорской ложи.

— Но это стеснение?

— Правило-с!

Делать нечего, Алексей Константинович должен был покориться требованию директора и показаться усердно аплодировавшим ему зрителям из директорской ложи.

В общем спектакль прошел благополучно, и через несколько дней я лично от графа Борха получил пожалованный мне императором великолепный бриллиантовый перстень.

На репетиции являлось множество известных ученых, художников и музыкантов. Композитор А. Н. Серов даже написал музыку для хора скоморохов, а историк Н. И. Костомаров посетил, должно быть, до десяти репетиций и всегда внимательно вслушивался в актерское чтение… Так глубок был интерес к произведению Толстого, что на генеральную репетицию явился даже протоиерей нашей театрально-училищной церкви, отец Михаил Б-бов. Его поместили в закрытой ложе и, конечно, из публики его никто не мог видеть.

На другой день после генеральной репетиции его спрашивает кто-то в школе:

— Ну, какое впечатление произвела на вас трагедия?

— Весьма хорошее. Очень приятно провел время, — ответил о. Михаил.

— Кто же вам более всего понравился?

— Конечно, автор. Ловко разработал старину матушку.

— А из актеров?

— Все хороши. Павел Васильевич так совсем молодец, — замечательно был похож на одного знакомого священника, а Нильский был в роде камергера.

— Почему именно камергера?

— Нельзя иначе… Ведь он бенефициант…

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг:

XXIII

XXIII Наш день начинался рано. Мы просыпались от запаха свежевыпеченного хлеба в местных пекарнях. Строители и ремонтные рабочие на дороге начинали работать спозаранку, и шум, который они поднимали, мешал беспризорникам спать.Проснувшись, я внимательно осматривала


XXIII

XXIII Нам остается досказать историю личной жизни Чаадаева[435].Приключение 1836 года было последним событием этой жизни. Нарушенное им равновесие скоро восстановилось и больше уже ничем не было нарушено до смерти Чаадаева, в 1856 году. Эти двадцать лет он прожил жизнью мудрых,


XXIII

XXIII 8 декабря Конгресс Соединенных Штатов объявил Японии войну.Черчилль в своих мемуарах говорит, что, услышав новости, он «возблагодарил Провидение и заснул сном избавления».Он полагал, что «война уже выиграна, осталось только правильное применение подавляющей силы».В


XXIII

XXIII В новом фильме я носила громадный иссиня-черный парик, который закрывал мне лицо, как шапка наполеоновского гусара; он был совершенно не нужен и неудачен! Я так и не поняла, почему Луи Маль хотел изуродовать меня таким образом.Это — профессиональный риск.Фильм был не


XXIII

XXIII О путешествиях по Востоку написано много превосходных книг, и я не стал бы попусту злоупотреблять терпением читателя. Но в том, что я решил написать о Японии, меня оправдывают лишь весьма таинственные обстоятельства, в которые я там попал. Я прочел книгу о Японии


XXIII

XXIII Пока я усердствовал над красивой вазой Саламанки и в помощь у меня был только один мальчонок, которого я, по превеликим просьбам друзей, почти что против воли, взял к себе в ученики. Мальчику этому было от роду лет четырнадцать, звали его Паулино, и был он сыном одного


XXIII

XXIII Музыка смолкла, коричневая лента сменилась розовым ракордом, и режиссер радиопередачи нажал на магнитофоне кнопку «стоп». В наступившей тишине раздается голос главного редактора:— Так. Давайте обсуждать.Новые коллеги мои, редакторы, один за другим берут слово. Я то и


XXIII

XXIII То, что Воробейцеву казалось таким будничным и пресным, остальных офицеров, и в особенности Лубенцова, трогало и волновало, захватывало до глубины души. Каждое новое проявление сознания и самоотверженности любого немецкого крестьянина и рабочего было для них


XXIII

XXIII Он был уже не молодым человеком, не начинающим художником, как после возвращения из итальянского путешествия. С тех пор прошло десять с лишним лет, и годы эти были нелегкими. Теперь художник обзавелся семьей, но похоже было, что жизнь его не станет спокойной и


XXIII

XXIII Что в жизни важно? Над этим вопросом нам всем следует задумываться. В школе ответа не дадут, и он не так прост, как кажется, поскольку поверхностный ответ неприемлем. До истины добираться придется самому. И быть честным с собой. А для этого себя надо уважать и принимать.


XXIII

XXIII Среди прочих, я часто посещал, несмотря на нарастающую занятость, дом художника, отца двух прекрасных юных дочек. Мое сердце, естественно, чувствительное, позволило себе увлечься, и я оказался без памяти влюблен в двух сестер. Обе платили мне взаимностью, полагая каждая


XXIII

XXIII Покуда все это происходило вокруг имени Гоголя, сам он повернул в такую сторону, куда не пошли за ним и многие из тех, которые считались людьми, разделяющими все его взгляды. В феврале 1844 года я получил от него неожиданно и после долгого молчания следующее


XXIII

XXIII Поезд пришел в Ревель в 5 часов утра 2 августа 1920 года. Меня встретили двое лиц. Первый был инженер Анчиц, которого я знал еще в Петербурге, где он в дореволюционное время был старшим инженером на одном из заводов «Сименс и Шуккерт». Второго я не знал. Небольшого роста,