VII

VII

Федоров во мнении подчиненных. — Свойство его вежливости и ласковости. — Преклонение пред взглядом высшего начальства. — Вспыльчивость Федорова. — Мнимый холерно-больной. — Помощник режиссера Бехтеев. — Хорошие стороны характера Федорова. — Федоров у себя дома. — Его гостеприимство.

Весьма многие не любили П. С. Федорова и за глаза поносили его ужасно, но в глаза никто не осмеливался быть к нему невнимательным, а тем более непочтительным. В свою очередь и он отлично понимал неискреннее к нему отношение подчиненных, с которыми был так притворно вежлив, ласков и прост. Это послужило к общему мнению, что Павел Степанович «иезуит». Его вежливости и ласковости не доверяли, иногда не без основания предполагая, что за ними скрывается что-нибудь недоброе. Федоров был скрытен вообще; даже близко знавшие его люди никогда не умели предугадать, к чему клонится его радушие и любезность — к добру, иль к худу.

Действуя всегда именем дирекции, как бы пренебрегая самостоятельностью, Павел Степанович очень любил делать представления к наградам, чем, вероятно, рассчитывал расположить к себе подчиненных. Однако, эти награды были всегда так ничтожны, что вовсе не возбуждали ни признательности, ни удивления награждаемых. Давая микроскопическую прибавку актеру и видя, что тот не особенно-то ею доволен, Федоров в утешение говорил:

— Конечно, это прибавка не большая, но… если ежегодно вам будет прибавляться по столько, то вскоре ваш оклад станет огромным. Дирекция ценит вади труды и охотно бы прибавила больше, но в настоящее время не располагает лишними суммами. Потерпите, может быть, в будущем году я вам кое-что и устрою… Надо будет найти минуту у директора; я надеюсь, что он на увеличение вашего оклада согласится… Потерпите!

И приходилось многим ожидать этой директорской минуты иногда долгие годы.

Выпускным из училища назначалось весьма скромное жалованье; кордебалетные же артисты получали не более 174 рублей в год. Прибавка к жалованью рублей ста в год считалась огромной наградой, которой удостаивались очень немногие.

При приеме новых артистов с воли, Федоров был чрезвычайно осмотрителен. Некоторых же, несмотря на их несомненные способности, вовсе не допускал до дебюта, мотивируя свой отказ обычным соображением:

— Этот господин нам не ко двору. Он, может быть, и недурной актер, но на императорскую сцену не годится. Что хорошо в провинции, то не всегда удобно для столицы!

И уж тут никакие просьбы не могли поколебать решения Павла Степановича. Он твердо стоял на своем и ни за что не соглашался сделать исключения. Впрочем, его решения безапелляционно подчинялись взгляду высшего начальства, с которым он по этому поводу никогда ни в какие препирательства не вступал. В угоду директору Федоров вообще легко поступался своими мнениями и впечатлениями. Например, при бароне Кистере Павел Степанович разрешил дебютировать на сцене Александринского театра одной молодой, красивой артистке, которая своим кокетливым обращением очаровала его. Он был от нее в восторге и обещал принять ее в состав драматической труппы. Она пожелала выступить в ролях Офелии («Гамлет») и Софьи («Горе от ума»). Успех ее не был особенно выдающимся, но Федоров расточал ей похвалы, и она уж предвкушала занять видное место на казенной сцене. Однако, этому совершиться было не суждено. Стоило только как-то между прочим проговориться директору, что эта дебютантка не особенно ему нравится, как Павел Степанович моментально переменил о ней свое мнение. На другой же день после разговора с бароном Кистером он громко высказывал об очаровавшей его артистке:

— Она очень плоха… куда нам ее… нет, она нам не годится. Да и барон не находит в ней ничего хорошего.

Так, к полному ее изумлению, ангажемента и не последовало.

На эту дебютантку П. А. Каратыгиным была написана меткая эпиграмма:

Офелия с ума от горя сходит,

И эта роль вам удалась весьма:

Но ваш талант сомнение наводит,

Когда играете вы «Горе от ума».

Павел Степанович обладал вспыльчивым характером. Когда сердился, неистово кричал и бесновался. В это время не переносил никаких противоречий или возражений, которые делали его гнев беспредельным. Лица, хорошо его знавшие, старались смолчать на все его нападки и брань, хотя бы даже и совершенно несправедливые. Эта покорность и смирение скоро охлаждали ого бешеный порыв, и он становился опять мягким, вежливым и ласковым, чем иногда некоторые злоупотребляли. Обыкновенно успокоившись он делался доступным для всяких просьб. Впрочем, его гнев можно было смягчать также и какою-нибудь неожиданностью.

В одном из весенних бенефисов на сцене Александринского театра шла мелодрама «Розовый павильон», в которой одна из главных ролей была поручена актеру Малышеву. Наступает время играть спектакль, а его нет. Собравшаяся в театре публика стала выказывать нетерпение. Федоров мотался по сцене и заочно грозил неисправному актеру лишением службы.

Оказалось, что Малышев в этот день, плотно пообедав, лег спать и так крепко уснул, что прислуга не решалась его будить, когда приезжала за ним казенная карета. Посланный же к нему курьер едва поднял его с постели и немедленно доставил в театр, где ожидал его рассвирепевший начальник репертуара.

— Что это вы делаете? Как вы служите? — накинулся Павел Степанович на Малышева. — Публика в театре, спектакль опоздал на целый час, а вы не изволите являться вовремя к исполнению своих обязанностей? С завтрашнего дня вы можете считать себя уволенным…

Малышев пустился на хитрость. Он вдруг закричал громче Федорова:

— Укротите, ваше превосходительство, свой гнев… Я едва доехал до театра. Чем браниться, вы лучше спросите, могу ли я играть!

— Почему не можете? Что за, вздор?!

— У меня холера! — заорал благим матом. Малышев.

— Как холера? — воскликнул с ужасом Федоров. — Не может быть?!

— На свете нет ничего невозможного… Вы подняли меня со смертного одра…

— Боже мой, Боже мой — засуетился Павел Степанович, изменив свой гневный тон на участливый и мягкий. — Скорее бегите в уборную, а я за иноземцевскими каплями пошлю.

Малышев спокойно пошел одеваться. Перед самым выходом на сцену вбежал к нему в уборную Федоров и приказывал принять усиленную дозу лекарства, от которого провинившийся актер уж никак не мог отказаться. Он с отвращением проглотил его и отправился «играть». Начальник репертуара поместился в кулисах и все время беспокойно следил за мнимо-больным, поминутно приговаривая:

— У меня сердце не на месте. Я боюсь, чтоб с ним не разразилась холера в каком-нибудь патетическом месте. Это будет вопиющим скандалом.

Но, конечно, все обошлось благополучно, и Малышев такие образом избавился от неприятностей, неизбежных при всех других обстоятельствах. В pendant к этому случаю можно привести другой, но более курьезный.

Некто Бехтеев, сгорая страстью к театру, определился на службу в дирекцию без всякого вознаграждения, в надежде выслужиться впоследствии своим рвением и талантами. Но прошло более двух лет его пребывания за кулисами Александринского театра, а подходящего для него оклада все не находилось, хотя он усердно выполнял обязанность помощника режиссера. А самым обидным для него было то, что ему не давали фигурировать, на сцене.

— Даром служи, — говаривал он обыкновенно, — а работай как вол. Другое дело, если б поручали роли, со своим положением я бы тогда мог мириться. Все-таки удовольствие…

Оп неоднократно напоминал дирекции о своем печальном существовании, но на все его заявления и просьбы как словесные, так и письменные, дирекция упорно отмалчивалась.

Наконец, потеряв всякую надежду на получение обещанного Федоровым жалованья, Бехтеев в один прекрасный день решается идти к начальнику репертуара, чтобы окончательно выяснить свое служебное положение. Для того, чтобы поговорить с Павлом Степановичем наедине, без посторонних свидетелей, он забрался в квартиру Федорова чуть ли не восьмом часу утра, когда Павел Степанович изволил еще почивать. За небольшую взятку лакей впустил Бехтеева в зало, в котором он и расположился ожидать появления своего патрона.

Федоров, не ожидавший в такой ранний час посетителей, вдруг появляется в зале в одном белье, без халата. Погруженный в какие-то глубокие соображения, он спокойно переправлялся из спальной в свой кабинет, но не успел сделать и пяти шагов, как перед ним вырастает длинная, тощая фигура просителя. Павел Степанович испуганно вскрикнул и опрометью бросился бежать обратно в спальню. Через минуту до слуха Бехтеева долетела брань и крик на камердинера, впустившего раннего гостя.

При таком неудачном положении дела, разумеется, трудно было ожидать благополучного исхода ходатайства, однако Бехтеев преисполнился такой решимостью, что не отступил от своей затеи и, не страшась начальнического гнева, остался в зале. Прошел томительный час ожидания, в продолжение которого Федоров занимался своим туалетом. Потом раздался тихий скрип двери. Бехтеев привстал и приготовился к ответу на стереотипный вопрос: «Что вам угодно?». Но, к его разочарованию и удивлению, этого вопроса не последовало. Павел Степанович просунул в дверную щель одни только голову и, не расспросив просителя, кто он и зачем пришел, жалобным голосом произнес:

— Директор вам отказал!.. Отказал!.. Потерпите!!. Что делать… и моментально скрылся, плотно захлопнув за собою дверь.

Однако, несмотря на свои многочисленные недостатки и на черствую чиновничью натуру, Федоров имел не мало и хороших сторон. Он уважал артистов и заставлял общество относиться к ним с уважением. Никто не станет отрицать факта, что он поднял артистическое звание, сделав его привилегированным. До него на актеров смотрели, как на комедиантов. В своих критических суждениях Павел Степанович всегда был снисходителен и умел защитить актеров от напрасных нападков режиссеров и т. п. начальства. Каждому он старался сказать что-нибудь приятное и всякий отказ так ловко выражал, что просители выходили из его кабинета не озлобленными, без всякой к нему ненависти. За петербургские театры и за петербургских артистов стоял горой, доказательством чего может послужить следующий случай.

Однажды приехал к нему в гости старый знакомый из Москвы, который, обедая у него, стал восхищаться московскими артистами. Павел Степанович долго выслушивал его молча, но, наконец, не выдержал; изменившись в лице и усиленно зашамкав губами, он строго заметил своему гостю:

— Что же это вы издеваться вздумали надо мной, что ли? Расхваливая московскую труппу в моем доме, вы ведь наносите косвенное оскорбление нашему театру. Я должен вам заметить раз навсегда, что наши актеры нисколько не хуже ваших. Так это и запомните, пожалуйста, чтобы не пришлось мне в другой раз делать вам подобное замечание.

Москвич, конечно, понял свою бестактность и прикусил язык.

В домашнем своем обиходе Павел Степанович был радушнейшим и гостеприимнейшим хозяином. Своим гостям он не позволял скучать: вечно острил, каламбурил, рассказывал веселые анекдоты, говорил экспромпты и всю свою речь уснащал, различными прибаутками, к которым имел большую слабость. Считаться визитами он не любил. Сам редко выезжал в гости, но за то был бесконечно рад видеть у себя гостей как можно чаще. В квартире его каждый вечер и притом до позднего часа ночи толпился народ, который без всякой церемонии съезжался к нему по окончании спектакля. Е нему можно было являться без всякого зова, и он всегда был одинаково предупредителен, любезен и словоохотлив.

В большинстве контингент гостей состоял из одних и тех же лиц, но время от времени состав их менялся. Часто бывало так, что тот, кто чуть ли не жил в его квартире, вдруг исчезал навсегда. В этом, конечно, скрывались не безосновательные причины, обыкновенно выражавшиеся в недовольстве Федоровым, как начальником. Каждый, удалявшийся от Павла Степановича отлично знал, что ничем нельзя так сильно досадить ему, как именно прекращением визитации. Впрочем, некоторые прекращали с ним знакомство в силу других соображений. Как только они добивались через Федорова желаемого ими, ради чего, как оказывалось, они обивали пороги его дома, сейчас же прерывали с ним отношения. Павел Степанович к такой черной неблагодарности был давно приучен и не удивлялся, если подобные господа потом его же порицали и бранили. Он называл это порядком вещей.

Федорову вообще приходилось испытывать не мало огорчений как от подчиненных своих, так и от посторонних, которым иногда покровительствовал. Один из последних, зная его мнительность и боязнь смерти, вздумал однажды над ним надсмеяться и прислал ему по почте венчик, надеваемый при погребении на покойников. В анонимном же письме выразил желание видеть его как можно скорее в этом украшении.

В шестидесятых годах, когда была расширена свобода печатного слова, на несчастного Федорова мелкая пресса набросилась с таким отчаянным ожесточением, что Павел Степанович не успевал прочитывать всего, что о нем писалось, Про него в газетах говорились ужасающие вещи и рисовались злейшие карикатуры. Однажды придя в Большой театр, Федоров нашел на своем кресле экземпляр журнала с карикатурой на себя. Рисунок был так удобно положен, что всякий проходивший мимо мог его видеть. Павел Степанович спокойно поднял с места этот сюрприз, рассмотрел его и бережно спрятал в карман.

Его печатно упрекали во взяточничестве, приписывали ему все театральные неурядицы и закулисные несправедливости, а какой-то досужий стихотворец даже переложил некоторые сцены из «Горя от ума» на его домашнюю жизнь. В этом переложении вся семья Павла Степановича фигурировала под собственными именами. Из всей этой пародии в моей памяти сохранились только заключительные стихи, произносимые устами Фамусова-Федорова:

Моя судьба еще ли не плачевна?

Ах, Боже мой, с кого же будет брать

Теперь Прасковия Сергевна [5]

Когда же несправедливые обвинения и позорящая брань газет дошли до последней степени, то есть, до нестерпимости, Федоров собрал аккуратнейшим образом все, что о нем было напечатано, и представил этот «литературный сборник» министру двора графу Адлербергу, прося отставки от службы, если граф придает какое либо значение написанному. Министр обласкал его, успокоил, и Павел Степанович продолжал по прежнему главенствовать в управлении императорскими театрами.

В последние годы жизни грудь Федорова была украшена многими русскими и иностранными звездами, которыми он гордился, хотя в тщеславии его нельзя было упрекать.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >