XXVIII

XXVIII

Н. И. Куликов. — Время его режиссерства на сцене Александринского театра. — Находчивость его. — Его драматургическая деятельность. — Происхождение звания «главный» режиссер. — Рассказ Куликова про Максимова.

С Николаем Ивановичем Куликовым, бывшим гораздо ранее Воронова главным режиссером нашей драматической труппы, я поддерживал долголетнее близкое знакомство. Последние сорок лет жизни он занимался исключительно переводами и сочинениями оригинальных пьес, от которых имел хороший доход, дававший ему возможность безбедно существовать.

Когда я впервые встретился с Куликовым, это был уже достаточно дряхлый старик, ходивший на костылях, однако живо интересовавшийся театром. Мой первый визит к нему был вызван одним из закулисных празднеств, К которому готовились заранее. Я посетил его с просьбой сочинить приличную случаю интермедию для торжественного спектакля, в котором собирались чествовать, не помню теперь по какому поводу, В. В. Самойлова. Я принимал большое участие в составлении этого спектакля и намеревался к этому же привлечь Н. И. Куликова, как талантливого драматурга, который мог облегчить задачи устроителей спектакля и помочь им своими советами, а главное сочинением интермедии.

Чуть не с первых же слов я так близко сошелся с Николаем Ивановичем, что вскоре мы сделались большими друзьями. Правда, для Самойловского чествования он ничего не устроил, но это не помешало нам продолжать знакомство, кончившееся только с его смертью, последовавшей три года тому назад.

Куликов хоть кого мог очаровать своим умом, неподражаемым сарказмом, блестящим остроумием, а главное — заразительною веселостью, которая не покидала его никогда. Ни почтенный возраст, ни мучившие его постоянно болезни не удерживали Николая Ивановича от юмора, которым он щеголял всю жизнь.

В бытность свою режиссером, каковым его я, конечно, уже не застал, он пользовался огромным значением и влиянием не только за кулисами, но даже и в дирекции. Его злого языка все боялись более всяких выговоров и распеканий, которые в то время были в большом ходу у начальствующих лиц. Насмешка же и сарказм Куликова действовали сильнее взысканий, благодаря чему он нажил себе массу врагов и недоброжелателей, которые и способствовали его преждевременному уходу со сцены.

Куликов был строгим режиссером и администратором. Об этом свидетельствует его собственный рассказ о том, как он разобрал однажды жалобу своей жены Варвары Александровны[24] на одного из закулисных сторожей.

Дело происходило в Александринском театре. Был отдан Куликовым приказ, чтобы во время спектакля никто не смел стоять в кулисах, в особенности первых. Варвара Александровна, забывшая это запрещение, явилась на какое-то выдающееся представление, когда театр был переполнен публикой, и заняла место близ портала. Как нарочно, дежурил новый сторож, совершенно не знавший Куликовой. Он подошел к пей и попросил ее уйти. Та смерила его строгим взглядом и спокойно осталась на занятом ею месте. Сторож настоятельнее стал требовать удаления и пригрозил жалобой.

— Отстань ты от меня! — крикнула, наконец, Варвара Александровна. — Я пожалуюсь на тебя…

— Жалуйтесь сколько вам угодно…

— Да разве ты, глупый человек, не знаешь меня?

— И знать не должно!.. Уйдите подобру-поздорову, без греха: вот вам и весь сказ.

— Я жена главного режиссера, и до меня запрещения не касаются.

— Не могу знать! Мне все единственно… Мне велено не допущать — ну, я и не допущаю… Пожалуйте вон!

Куликова вспылила и бросилась разыскивать мужа. Минут через пять она привела Николая Ивановича к этому исправному сторожу и, жалуясь на него, сказала:

— Сделай милость, объясни этому олуху, кто я… и внуши ему, как должен он обращаться со мной…

Куликов приблизился к дежурному и спокойно, что называется, «с чувством, с толком, с расстановкой», проговорил:

— Ты хорошенько заметь эту барыню… Это, братец, моя жена… И если в другой раз она будет стоять за кулисами, то ты, пожалуйста, ничего не смей ей говорить… а просто возьми под ручку, да и выведи… Да не забудь прибавить, что торчать за кулисами запрещено всем без исключения…

Куликов в молодости отличался ловкостью, находчивостью и увертливостью. Однажды, во время его режиссерства, он в чем-то проштрафился по службе, и директор A. М. Гедеонов, сильно разгневанный, приказал вычесть из его жалованья пятьдесят рублей, что собственноручно и написал на докладе, поданном из конторы. Для объяснения этой резолюции Александр Михайлович велел пригласить Куликова в свою канцелярию, которая находилась рядом с его кабинетом. Когда Николай Иванович явился, Гедеонов вздумал поинтересоваться впечатлением, какое произведет его резолюция, и с этой целью тихонько подошел к двери и стал всматриваться в физиономию режиссера, который его, конечно, не замечал.

Куликову показали доклад, на котором красовалась пометка Гедеонова: «удержать из жалованья 50 рублей». Он со вниманием прочел это неприятное для него известие и с горячностью стал говорить чиновнику:

— Помилуйте… что это за новости… Я ровно ничем не провинился… Это несправедливо… Неверно…

Александр Михайлович, обладавший вспыльчивостью, мгновенно выскочил из кабинета и закричал на Куликова, совершенно не ожидавшего такого оборота дела:

— Что такое?.. Неверно?.. Как ты осмеливаешься говорить это про свое начальство?… Что несправедливо? Что неверно? Говори…

Куликов, смиренно показывая на бумагу, заметил:

— Извините, ваше высокопревосходительство… не извольте гневаться… а я сказал правду…

— Какую? В чем твоя правда? Отвечай!

— Я только сказал, что вы изволили неверно написать слово «удержать»… Оно у вас вышло через ять, а на самом-то деле это пишется через есть (е)…

Николай Иванович всегда был религиозным, верующим человеком. Накануне праздников и в самые праздники посещал церковные службы и подолгу выстаивал в храмах, не взирая на слабость ног. Однажды, это было уже в последние годы жизни, он слушал обедню в домовой церкви. Неподалеку от него стояли два молодых офицера, которые все время разговаривали и изредка смеялись. Такое непристойное их поведение ужасно сердило Николая Ивановича, который всячески выражал на это неудовольствие, но те не обращали на него внимания и продолжали свою веселую беседу. Наконец, Куликов не выдержал и, приблизясь к разговаривавшим, тихо заметил им:

— Какие вы храбрые!

— Что такое? — не без строгости переспросил один из них, уничтожающе осмотрев старика с головы до ног…

— Я говорю… какой вы храбрый! — повторил Куликов, глубоко вздохнув.

— Как вы смеете, — прошептал обидевшийся офицер. — Что вы хотите этим сказать?

— Ничего особенного… Дивлюсь только вашей храбрости… Вот вы даже Бога не боитесь: все время разговариваете…

Офицеры, конечно, замолчали.

Куликов был плодовитейшим водевилистом, и все его как оригинальные пьесы, так равно и переводные пользовались всегда хорошим успехом и до сих пор не сходят с репертуара. Особенно же популярны его: «Ворона в павлиньих перьях», «Весною», «Средство выгонять волокит», «Цыганские песни в лицах» и др. Последние создали славу известных опереточных артистов В. В. Зориной и А. Д. Давыдова, которые были и остались единственными, неподражаемыми исполнителями Стеши и Антипа. Помимо своей драматургической деятельности, Николай Иванович был также и превосходным либреттистом. Он не только переводил или сочинял, но даже сам подтекстовывал. Либретто опер «Марта» и «Жидовка» принадлежат ему. Он же, по заказу знаменитого композитора Антона Григорьевича Рубинштейна, написал слова для его оперы «Купец Калашников». Во время этой работы Рубинштейн часто посещал старика, так как последний по болезни не мог ездить к композитору. В один из таких деловых визитов познакомился и я с Антоном Григорьевичем, который после проверки слов по музыке всегда оставался у Николая Ивановича пить чай и «побеседовать».

Я познакомился с Куликовым во время его полнейшего бездействия. Претендуя за что-то на театральный мир, он дал себе зарок отстать совершенно от сцены даже сочинением пьес, которые, однако, давали ему изрядный доход, и действительно Николай Иванович долгое время не работал для театра, но, сойдясь со мной, переменил гнев на милость и вновь занялся сочинительством комедий, опереток и водевилей. Во время своих частых свиданий с ним, мне удалось примирить старика с любимой им сценой…

В молодости Куликов служил актером в Московском театре, но был далеко не выдающимся, хотя в роли Хлестакова, как говорили, был весьма не дурен. Сестры же его, Прасковья Ивановна Орлова и Александра Ивановна Шуберт[25], в свое время были известными актрисами, пользовавшимися громадным успехом.

Чувствуя ограниченность своих актерских способностей, Николай Иванович впоследствии перешел на Петербургскую сцену, где и занимал долгое время место главного режиссера.

Кстати следует заметить, что до сороковых годов не существовало в Петербурге главного режиссера, а был просто режиссер. Это же новое звание ввел в употребление режиссер московского театра Беккер, который, отсылая в Петербург экземпляры новых пьес, одобренных к представлению, удостоверял, их подлинность, что непременно требовалось от режиссера, такою подписью:

«Главный режиссер Беккер».

А когда то же самое требовалось от петербургского режиссера для Москвы, то Николай Иванович в насмешку всегда расписывался на отправляемой пьесе: «Самый главный режиссер Н. Куликов».

Из сослуживцев своих, Николай Иванович был более всех дружен с Алексеем Михайловичем Максимовым, И. И. Сосницким и A. Е. Мартыновым. С В. В. Самойловым же он постоянно пребывал в неприязненных отношениях. Они ненавидели друг друга и, при случайных встречах, всегда чувствительно пикировались…

Вспоминая своего друга Максимова, Куликов однажды рассказал мне забавный случай из жизни этого известного актера и баловня публики.

— Как-то раз я и Максимов были приглашены в гости, — повествовал Николай Иванович. — Званый вечер обещал быть многолюдным и торжественным. С Алексеем Михайловичем я сговорился отправиться туда вместе. Наши средства в то время были скудны вообще, в тот же день в особенности. Я положился на него, он на меня, но когда Максимов зашел ко мне, чтобы от меня отправиться вместе на вечер, обнаружился наш материальный кризис во всем своем ужасе. Впрочем, мы не принадлежали к числу унывающих и отправились в гости пешком, хотя дорога нам предстояла достаточно далекая… В числе множества приглашенных была наша сослуживица актриса Дюр, считавшаяся очень красивою, привлекательною женщиною. Максимов все время с ней балагурил и дурачился: признавался в любви, притворялся разочарованным и угрожал покончить жизнь самоубийством, если она не обратит на него своего благосклонного внимания. Она много смеялась и свое равнодушие к нему мотивировала его преступною ветреностью, с чем соглашались многие, бывшие в нашей группе. В конце концов Максимов шутя отнял у нее носовой платок и, целуя его, спрятал в свой карман.

— Отдайте… возвратите, протестовала было Дюр.

— Ни за что на свете! — патетически воскликнул Алексей Михайлович. — Я никогда с ним не расстанусь, он пойдет со мною в гроб и будет безмолвным свидетелем вашего жестокосердия.

Долго она к нему приставала, но он продолжал отговариваться шутками и только после ужина Максимов возвратил ей ее собственность. Перед самым уходом, она вдруг вспомнила, что в кончике платка была завязана пятирублевая бумажка и начала ее всюду искать, так как в платке ее не оказалось. Максимов утверждал, что никакого узла не видал и никак не мог потерять ее деньги. Он ловко обратил это в мистификацию с ее стороны и первый разразился смехом, говоря:

Меня не проведешь!.. Знаю я эту пятирублевку и удивляюсь, почему вы не обнаружили пропажу в пять тысяч рублей… Это было бы ужаснее!..

Когда этот инцидент утих, гости стали разъезжаться. Я вышел с Максимовым на улицу и приготовился маршировать обратно домой, но вдруг мой попутчик начинает громким голосом звать извозчика…

Я думал, что он это делает для важности, чтобы не проиграть в глазах вместе с нами вышедших гостей, и на этом основании стал поддерживать проделку товарища. Я громко заметил ему:

— Не нужно… хоть немного пройдемся пешком… освежимся… Там дальше найдем возницу…

— О, нет! — воскликнул Максимов. — Я не могу идти пешком… я никогда в жизни не хожу пешком… садимся и едем!

— Пожалуйста пройдемся… это так приятно…

— Без разговоров! Завтра рано вставать и потому время терять нельзя.

Я повиновался. Мы сели в пролетку и поехали. Завернув за угол другой улицы, я начал его уговаривать слезть с извозчика, во избежание скандала, но он и слушать меня не захотел…

Наконец, подъезжая к дому, я вдруг вспомнил о затерянной пятирублевке Дюр и испуганно его спрашиваю:

— Неужели… эти пять рублей… из платка?..

— Что-о? — грозно переспросил Максимов.

— Неужели это ты?..

Алексей Михайлович сделал свирепую гримасу и, подражая В. А. Каратыгину, произнес трагическим голосом известную фразу Жоржа из «Жизни игрока»:

— Не я… не я… а бедность и отчаяние!..

Я не удержался от хохота, он последовал моему примеру и подробно рассказал, как ловко удалось ему утаить эту пятирублевку. При получении же жалованья Максимов, конечно, возвратил Дюр деньги и чистосердечно признался в своем похищении, которое было вызвано нашим материальным недостатком. Она также много смеялась и ничуть не претендовала на этого неудержимого шалуна.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг:

XXVIII

XXVIII Описывать ли этот минувший год (1904–1905) – первый после Плеве?Политика никогда не захватывала и не увлекала меня. Я всегда смотрел на правительство, как на прислугу, оберегающую спокойствие и довольство жителей государства точно так же, как это делают слуги отдельного


XXVIII

XXVIII Я рашыла зацягнуць Марка на дыскатэку. Пры гатэлі «Беларусь» ёсць вядомы клуб, які ўсе называюць «шайба». Гэта ад формы будынка і сцэны, нават некалькіх сцэн, на якіх позна ўначы пад гучную музыку разбіраюць танцорак. Часам, як я чула, разбіраюць і прыахвочаных


XXVIII

XXVIII Как и все дети, я старалась адаптироваться к ситуации, в которой оказалась. Маруйя не приехала и через неделю. Я гадала, почему она не смогла это сделать. Может быть, о том, что она помогла мне бежать, узнали Сантос? Что они с ней сделали? Может, она скрывается


XXVIII

XXVIII На Рождество весь клан в полном составе собрался в Мерибеле.У нас с Кристианом все складывалось неважно.Он уезжал каждый вечер, часов в пять, и возвращался только в четыре утра, а то и вовсе не возвращался, если дорогу от Мерибеля до Куршевеля заносило. Он пытался


XXVIII

XXVIII В дни суда нас окружали добрые друзья, преданные и полные глубокого сочувствия, — Салка Фиртель, Клиффорд Одетс с женой, Эйслеры, Фейхтвангеры и многие другие.Салка Фиртель, польская актриса, устраивала у себя в Санта-Монике интересные ужины, на которые приглашала


XXVIII

XXVIII Как я выше сказал, в Риме началась чума; хоть я и хочу вернуться немного вспять, я все же не отступлю от своего предмета. Приехал в Рим превеликий хирург, какового звали маэстро Якомо да Карпи.[73] Этот искусный человек, среди прочих своих врачеваний, брался за некои


XXVIII

XXVIII Возвращаясь к моим делам, когда я увидел, что мне вручают некои приговоры через этих поверенных, то, не видя никакого способа помочь себе, я прибег для помощи себе к большому кортику, который у меня имелся, потому что я всегда любил держать хорошее оружие; и первый, с


XXVIII

XXVIII Тысяча пятьсот шестьдесят восьмой год — предпоследний год жизни Брейгеля — был ознаменован короткими проблесками надежды на то, что господству Альбы будет положен конец, и омрачен гибелью этой надежды. Первую попытку сокрушить испанское господство сделал брат


XXVIII

XXVIII Галина:В телефонной трубке взволнованный голос отца:— Никуда не ходи, сейчас за тобой придет машина…Это было 6 или 7 марта 1953 года. Утром сообщили, что умер Сталин, и траурная Москва прощалась с «великим вождем». Мои родители прекрасно понимали, что в такие дни опасно


XXVIII

XXVIII В самом начале моих воспоминаний о службе в Ревеле я упомянул о сотруднике, рекомендованном Красиным, имя которого я обозначил буквой В. Я говорил уже, что, несмотря на крайне отвратное впечатление, которое он произвел на меня, я в виде опыта назначил его заведующим


XXVIII

XXVIII В небесах явно что-то происходило: какие-то пласты сдвигались в пользу Амоса. А пока он, ничего не ведая и ничему не доверяя, как обычно, шел своей дорогой – дорогой, сотканной из уже устоявшихся принципов и неразрешимых сомнений, к которым он к тому времени уже успел


XXVIII

XXVIII Н. И. Куликов. — Время его режиссерства на сцене Александринского театра. — Находчивость его. — Его драматургическая деятельность. — Происхождение звания «главный» режиссер. — Рассказ Куликова про Максимова. С Николаем Ивановичем Куликовым, бывшим гораздо


XXVIII

XXVIII Со всем уважением должен заметить, что обязан всем Сальери сочинившему музыку к моему первому творению; он был действительно одним из первейших мастеров той эпохи. Я принес различные сюжеты и мои планы, чтобы он мог сделать выбор. К несчастью, этот выбор остановился на


XXVIII

XXVIII Что же делал Белинский за все это время? В конце лета этого года (1845) Белинский жил на даче, на Парголовской дороге, против соснового леска, окружавшего озеро Парголовское. Мы туда и ушли с Белинским, когда по прибытии в Петербург я приехал навестить его и переговорить о


XXVIII

XXVIII Выше я упомянул, как печально окончилась ревизия Никитина и что я командировал в Москву главного бухгалтера П. П. Ногина для личного доклада и для энергичного требования настоящей ревизии дел и отчетности Гуковского.Ногин возвратился и сообщил мне, что добился