XXVI

XXVI

Мои бенефисы. — «Разбойники». — «Коварство и любовь», — Гастроли в «Разбойниках» Дарского. — Дружба с Н. И. Куликовым. — «Русские романсы в лицах». — Трагедия «Нерон». — Знакомство с автором. — Комедия «Странное стечение обстоятельств». — Гамлет. — Нападки журналистов. — «Ревизор».

Говоря о постановке трагедии «Смерть Иоанна Грозного» в мой бенефис, будет кстати припомнить и несколько других моих бенефисов, тоже не менее интересных со стороны их закулисных мелочей.

Избалованный первыми бенефисами с пьесами Чаева «Дмитрий Самозванец» и графа Толстого «Смерть Иоанна Грозного», я во все время службы заботился о том, чтобы интересно составить программу спектакля. Всех бенефисов у меня было 19 и еще предстоит в нынешнем 1897 году двадцатый прощальный, за сорок лет службы, в котором надеюсь выступить в роли Царя Ивана, в знаменитой трагедии графа A. К. Толстого. Что ожидает этот бенефис — конечно неизвестно, что же касается до прошлых, то конечно, не все удавалось составлять удачно и часто при выборе приходилось грешить против литературных требований, но могу за то в свое оправдание сказать одно, что все почти поставленные мною пьесы имели успех, долго держались на сцене и делали хорошие сборы.

Мне удалось, например, выхлопотать у двух министров дозволение вновь играть запрещенные трагедии Шиллера «Разбойники» и «Коварство и любовь», которые до возобновления их мною не игрались в России ровно тридцать лет и не только на русской сцене, но даже и на немецкой.

При постановке «Разбойников», роль Франца играл В. В. Самойлов, а роль Карла Моора — я. Насколько Самойлов был превосходен, настолько я был слаб. Кроме того, при исполнении Карла, я чуть не потерял голоса… Гастролировавший в Петербурге С. В. Шумский тоже играл Франца и, следует прибавить, очень хорошо, но совсем иначе нежели Самойлов, и, увы, не так эффектно, как последний.

На Александринской сцене «Разбойники» шли по старому переводу, по которому играл еще В. А. Каратыгин. В последнее время мне случалось видеть эту трагедию на частных сценах, ее играли совсем в другой редакции. Новейшие актеры, изображающие Франца, находят эффектным вешаться на сцене, чего в прежнем переводе не было. Я нахожу это не только не эффектным, но просто не позволительным зрелищем. Кроме того, что видеть это неприятно, может случиться и несчастие, в роде того, какое чуть было не произошло с актером М. Е. Дарским, приезжавшим гастролировать в Гельсингфорс, во время моей антрепризы.

Как гастролеру и специалисту по части постановки классическких пьес, в которых он обыкновенно играет, я предоставил ему режиссировать самому и вовсе не являлся на репетиции. Только вспомнив как-то, что в роли Франца она вешается на сцене, я пожелал узнать, как это он делает, и просил его непременно, во избежание каких либо недоразумений, повеситься на репетиции при мне. Дарский обещал исполнить мою просьбу, но, будучи отягощен хлопотами, об этом забыл. Позабыл об этом и я. Во время же самого спектакля, перед последним актом, когда стали устраивать приспособления для вешания, я потребовал от гастролера, чтобы эту сцену он предварительно прорепетировал. Как он ни отговаривался, уверяя меня, что его секрет безопасен и не внушает опасений, однако я настоял на том, чтобы он исполнил мое требование.

И вот что произошло.

Посреди сцены, на декоративной колонне, был вбит огромный крючок, за который Дарский, влезая на табурет, незаметно зацепил маленькую петлю, бывшую на спине его костюма, под которым скрывался корсет. Перекинув для вида веревку и обмотав ею горло, он оттолкнул из-под ног табуретку и таким образом повис на спине. Секрет оказался незамысловатым, но каков был ужас присутствующих, когда лицо артиста моментально изменилось, глаза налились кровью, и он едва мог показать жестом, чтобы его сняли. Все мы бросились к нему на помощь и сняли с крюка. Что же оказалось? Он забыл расстегнуть ворот сорочки под костюмом, и это самое могло его задушить во время представления. Его спасла моя осторожность. А ведь во время действия никто бы не догадался подать ему помощь, воображая, что он задыхается для натуральности. Оказывается, что подобные эффекты не всегда бывают безопасны.

Я был весьма дружен с покойным режиссером императорского театра и известным драматургом Николаем Ивановичем Куликовым, который много содействовал в устройстве моих бенефисов. За последние годы я редко обходился без его пьесы или по крайней мере им присоветованной. По моему заказу, Куликов скомпоновал «Русские романы в лицах». Я упросил его составить два акта из одних романсов, в виде оперы, без разговоров. Как он первоначально ни отговаривался, но все-таки, принялся за работу, и пьеса вышла очень удачная. Впоследствии, но уже без моей инициативы, он составил в подобном же роде «Цыганские песни в лицах», имеющие, как известно, неувядаемый успех. Кстати маленький анекдот, относящийся к «Русским романсам в лицах». Когда Николай Иванович составил эту вещицу, пришел к нему знакомый священник и, увидя его за работой, спросил:

— Что пишете?

— Безделушку для бенефиса одного приятеля.

— Трагедию или водевиль?

— Ни то, ни се, батюшка. Мы даже не можем придумать, как назвать эту историю Она не драма, не комедия, не трагедия не водевиль. Вся пьеса состоит из песен и романсов; тут не говорят ни слова, а только поют.

— Что же это музыкальная мозаика, что ли, какая?

— Как? Как вы сказали, батюшка? — радостно воскликнул водевилист.

— Музыкальная мозаика, повторил священник.

— Вот, вот, вот… Она самая и есть! Чудесно, лучшего и не придумать. Мы ее так и назовем. Спасибо вам, батюшка.

Надо оговориться, что в числе успешных, в большинстве пьес моих бенефисов, были конечно и неудачные, так например: однажды в 70-х годах в мой бенефис была представлена трагедия «Нерон». Эту пьесу собирались поставить в казенный спектакль с богатой обстановкой. Я обратился к П. С. Федорову, с просьбой разрешить эту пьесу впервые поставить в мой бенефис, но он мне ответил:

— Обратитесь к автору. Это очень чиновный, важный господин. Без его согласия дирекция не может распоряжаться пьесой. Если же он ничего против этого иметь не будет, то разрешим и мы.

Я знал пьесу, как длиннейшую и скучнейшую вещь, без всяких литературных достоинств и с необычайно огромной ролью самого Нерона. В материальном отношении трагедия эта казалась выгодной. Она должна была сделать сбор.

Являюсь к автору. Это был генерал, занимавший должность директора в какой-то канцелярии.

Отрекомендовавшись, я изложил свою просьбу.

— Мне вас очень жаль, mon cher, — ответил он, — но полезным для вас я быть не могу.

— Почему же, ваше превосходительство?

— А потому, что мою пьесу ждет с нетерпением почти полгорода. У меня бездна знакомых, которые слышали ее в моем чтении. Все они восхищены, очарованы. А так как в бенефисы вы, гг. артисты, имеете обыкновение увеличивать цены на места, то я и не желаю заставлять моих друзей переплачивать лишние деньги за билеты… Ведь вы, конечно, набавили бы цены, если б я отдал вам пьесу? Скажите откровенно.

— Без всякого сомнения, но не потому, что желал бы получить больше денег, а из уважения к вам.

— Я вас не понимаю, — удивленно сказал собеседник.

— Ваша трагедия — такое выдающееся произведение, что показывать ее в первый раз по дешевой цене просто-таки грешно. По моему и дирекция сделает большую ошибку, если позволит играть ее, не набавив цены, даже в обыкновенный спектакль.

— Неужели вам так нравится мой «Нерон»? — с самодовольной улыбкой спросил автор.

— Я от него в восторге. Перечитывая его несколько раз, я набрался храбрости явиться к вам и просить его для своего бенефиса.

— Да, я понимаю вас, mon cher. Не вы одни это говорите. Но вот затруднение, если бы я и согласился на вашу просьбу, то не смог бы найти для вас подходящей роли. Кого вы можете играть? Роль Нерона у меня очень просил Самойлов. Он также, как и вы, просто бредит ею.

— Не беспокойтесь. Я согласен даже вовсе не играть в вашей пьесе, чтобы иметь возможность любоваться ею из зрительного зала.

— Вы мне очень нравитесь, mon cher. Я бы очень желал исполнить вашу просьбу, но меня страшно стесняет надбавка на места. У меня столько знакомых, которые просили о ложах, и я им сказал, что цены будут самые умеренные. Вы возбудили во мне столько симпатии к вам, что я хочу вам предложить вот что: если вы пообещаете мне, что бель-этаж будет стоить не дороже 15 рублей, то извольте, так и быть, я отдам вам своего «Нерона».

— Сделайте одолжение. Хоть эта цена и чересчур ничтожна для такого спектакля, но, дорожа честью, оказываемою мне, я с удовольствием соглашаюсь на это.

— В таком случае, пьеса к вашим услугам. Можете объявить об этом дирекции.

Я распрощался с ним до предстоящих репетиций. Бенефис мне был разрешен, и я получил незначительную роль благородного раба, угнетаемого своим господином. Роль хороша была тем, что заключала в себе только одно явление. Постановка была очень хороша. Для всего громадного персонала участвующих сшили новые костюмы, нарисовали новые декорации и сделали новые аксессуары.

После нескольких репетиций, я получаю от автора письмо, в котором он просит немедленно приехать к нему. Посланный на словах передал, что генерал не совсем здоров. Еду и застаю его в большом волнении. При моем появлении он дружески протянул мне руки и сказал:

— Извините меня, mon cher, что я вас потревожил… Я совершенно болен. Целую ночь не спал. Меня мучила неотвязная мысль: за что я вас обидел?!

— Чем это? — удивился я.

— Как чем? Не я ли стеснил вас моим требованием уменьшить цены на бель-этаж?.. В настоящее время, когда я вижу по репетициям, как великолепно идет пьеса, сам нахожу, что действительно мало 15 рублей за бель-этаж. Для «Нерона» эта сумма ничтожна: она может уронить достоинство трагедии. Успокойте меня, назначьте цену дороже.

— Благодарю вас за участие, но теперь изменять цены поздно.

— Почему поздно? Никогда не поздно исправлять свои ошибки.

— Поздно потому, что цены уже утверждены дирекцией.

— Прошу вас ради моего спокойствия, поезжайте немедленно куда следует и постарайтесь, чтобы их не продавали дешевле 25 рублей.

Отправляюсь в театральную контору. Обращаюсь к управляющему А. Ф. Юргенсу:

— Позвольте узнать, Андрей Федорович, подписаны директором представленные мною цены на бенефис, или нет еще?

— Как же, вот они!

— Вышла большая ошибка.

— Какая? в чем?

— Тут поставлена цена на бель-этаж 15 рублей, тогда как нужно поставить двадцать пять.

— Это почему?

— Я сейчас от автора. Он захворал от мысли, что заставил меня назначить такую дешевую цену. Он убедительно просит исправить ошибку и поставить 25 рублей… потому что пьеса слишком хороша.

— Будет ли сбор и по такой-то цене?

— Насчет этого беспокоиться нечего. Все ложи бель-этажа автор берется распродать сам.

— В таком случае скажите ему, что можно Я скажу директору.

И тут же собственноручно переправил на листе цифру 15 на 25.

В сцене на пиру пел огромный хор музыка для которого была написана кем-то специально. Темп ее крайне грустный и монотонный. Я удивился, что хор начинает песню после слов кого-то из действующих лиц: «Начинайте скорее веселый хор».

На одной из репетиций я подошел к автору и спросил его:

— Извините мое недоумение: хор называют веселым, а музыка точно похоронная?

— Как похоронная? Вы, должно быть, mon cher, мало знакомы с римскими нравами. Это самый веселый мотив, который мог быть при Нероне.

Заглавную роль взялся играть Самойлов, прельстившийся, должно быть, эффектным положением героя, который с первого действия начинает мучить и казнить всех своих подданных и последний акт кончает в сообществе двух или трех человек, каким-то чудом уцелевших до эпилога, но в конце кондов, все-таки, погибающих.

Со стихами трагедии Самойлов не церемонился. Облекся он в римскую тогу, голову украсил венком и, выйдя на сцену, говорил все, что только ни взбредет ему на ум. Из пьесы же он не сказал ни одной живой фразы. Представление «Нерона» было утомительно и, несмотря на краткость антрактов, оно кончилось в час ночи.

П. A. Каратыгин с П. И. Григорьевым свои роли кончали в 3 действии, где их Нерон приказывает казнить. Придя в уборную и сбрасывая с себя римское одеяние, Петр Андреевич сказал:

— Вот все отзываются о Нероне дурно, называя его ужасным злодеем, а по-моему это прекрасный человек. Он мог бы проморить нас до конца, а между тем в третьем еще действии над нами сжалился и казнил. Спасибо ему!

Конечно, пьеса не имела никакого успеха и после пятого представления была снята с репертуара на вечные времена.

Как иногда ничтожные пустяки служат основанием крупных неприятностей! Однажды понадобилась мне для бенефиса небольшая трехактная пьеска. Переспросил всех знакомых мне драматургов, но ни у кого из них не было в запасе таковой. Поэтому, вооружась терпением, отправился я рыться в шкафу нашего театрального комитета, членом которого я пребывал долгое время. Покойный П. А. Каратыгин однажды попробовал сделать то же, но, не найдя ничего порядочного, сказал следующий экспромпт:

Из ящика всю выбрав требуху,

Я двадцать пять пиес прочел в стихах и прозе,

Но мне не удалось, как в басне петуху,

Найти жемчужину в навозе.

На этот раз я был счастливее коллеги. Мне попалась весьма занимательная пьеса, называвшаяся:

Странное стечение обстоятельств.

Комедия в 3 дейст. A. Р-на.

(Сюжет заимствован).

Внизу тетради был проставлен адрес автора, какого-то г. Редкина.

Пьеса мне очень понравилась. Я собственноручно несколько исправил ее и совершенно машинально, имея в руке карандаш, зачеркнул слова «сюжет заимствован». Повидавшись с автором, я отдал пьесу играть, и она появилась на афише без вычеркнутой мною фразы о заимствованности сюжета. В этой комедии покойные Линская и Павел Васильев играли так великолепно, что успех с первого же представления был обеспечен. Публика хохотала до слез и бесконечное число раз вызывала автора. Г. Редкин не без достоинства раскланивался из директорской ложи.

Через день появились в газетах отчеты о бенефисе. Один из рецензентов резко выразил неудовольствие, что за переведенную с немецкого пьесу А. Розена, при вызовах автора, развязно раскланивался какой-то неизвестный господин. В конце делался упрек дирекции, что она выдает простые переводы за оригинальные сочинения.

П. С. Федоров сильно встревожился, долго рассуждал об этом в комитете и, в наказание г. Редкину, хотел снять с репертуара его комедию.

— Это недоразумение! — заметил я ему.

— Нет-с, далеко не недоразумение. Это плагиат, за который можно поплатиться репутацией. Я этого автора принужден буду судить. Он ввел в заблуждение дирекцию.

— Но, позвольте, Павел Степанович, — перебил я рассердившегося не на шутку начальника репертуара: — это не г. Редкин ввел в заблуждение дирекцию, а я.

— Как вы?.. Впрочем, да, — вы откопали этого талантливого сочинителя.

— На экземпляре, представленном в комитет, была оговорка, что «сюжет заимствован», а я ее вычеркнул.

— Да какое же вы имели право это сделать? Из-за вас вся дирекция попала впросак.

— Нечаянно.

— Нечаянно? Ну, так я должен вам сказать, что вы оказали медвежью услугу своему автору. После этого скандала его пьеса на императорской сцене представляема быть не может.

Я указал на ее несомненный успех.

— Ничего не значит… Она, следовательно, только потому и хороша, что заимствована… и притом чрезвычайно бесцеремонно.

Наконец, после долгих объяснений, мне удалось отстоять ее дальнейшее появление на сцене, и она сделала много хороших сборов.

В 1875 году, недуманно-негаданно, играл я «Гамлета» (еще в старинном переводе Полевого). Роль эта казалась мне всегда до того трудной, ответственной и непосильной, что я отказывался от нее решительно даже и тогда, когда сама дирекция предлагала мне в ней выступить. Но тут я играл из самолюбия, по капризу.

Вероятно, до сих пор многие помнят, какой продолжительной и озлобленной брани подвергался я в те времена. Господа журналисты были беспощадны. Они избрали меня вечною мишенью и в продолжение долгого времени в эту мишень направляли свои стрелы, преисполненные яда и ничем невызываемой с моей стороны ненависти. Мало того, что разносили меня, как актера, но даже вторгались в мою частную жизнь и прямо клеветали на меня, инсинуировали. В 1875 году, месяца за два до моего бенефиса, вдруг я читаю в одной из газет, особенно энергично глумившейся надо мной, что ей известно «из достоверных источников» о моем намерении сыграть в свой бенефис Гамлета. По этому поводу было приписано несколько дешевых острот и каламбуров. Через несколько дней в этой же газете появляется сообщение, что «дирекция благоразумно отказала мне в постановке на бенефис этой Шекспировской трагедии».

Как та, так и другая заметка заключали в себе ложь, вторая даже обидную. Я возмутился этой репортерской выходкой и вознамерился непременно поставить в бенефис «Гамлета», чтобы доказать враждебно относившейся ко мне прессе, что дирекция отнюдь не запрещала мне выступить в этой роли.

Я обратился к начальству, которое одобрило мое намерение, но… объявили мне, «что может встретиться затруднение в декорациях. Спешите к заведующему гардеробной и декоративной частью Н. А. Лукашевичу.»

Я к нему.

— Ничего не могу вам обещать, — ответил мне Лукашевич. — В настоящее время все декораторы и костюмеры заняты новым балетом. Я уверен, что они не поспеют сделать к вашему бенефису ни одного костюма, ни одной декорации, а между тем «Гамлета» ставить как-нибудь нельзя. Для него требуется приличная обстановка. Выберите какую-нибудь другую пьесу.

— По разным обстоятельствам, другого выбрать я ничего не могу. Если нельзя поставить «Гамлета» теперь, то лучше я отложу бенефис на год, но непременно буду играть его.

Кое-как все это устроилось, и представление «Гамлета» было улажено. Когда же это известие дошло до моих газетных друзей, то в продолжении полутора месяца, буквально изо дня в день, шла такая травля, что самые непримиримые враги стали меня сожалеть. Не говоря об издевательстве надо мною, стали предупреждаться все артисты, что их участие в «Гамлете» не безопасно. Требовали, чтобы они отказались от своих ролей во избежание неприятностей. Кто-то даже сочинил анекдот, как я будто бы просил В. В. Самойлова (на самом деле не было и речи) сыграть Полония, на что Самойлов будто бы насмешливо мне ответил:

— Извольте, я сыграю, если вы похлопочете, чтобы пьесу на этот раз переименовали из «Гамлета» в «Полония».

Публике же советовалось не ходить на это позорное зрелище, или же идти только с одною целью: посмеяться, так как-де все это должно быть курьезно, дико и безобразно.

Как меня ни отговаривали друзья, испугавшиеся газетных демонстраций, отказаться от постановки «Гамлета», но я упрямо решил сыграть его во что бы то ни стало, какие бы последствия меня ни ожидали… Бенефис состоялся. Трагедия Шекспира прошла более чем благополучно. Театр был полон, и я имел успех, хотя, говоря откровенно, я не заслуживал и половины его своим слабым исполнением. После этого мы еще много раз играли «Гамлета» и всегда очень успешно. Разумеется, все хорошо, что хорошо кончается, но трудно передать чувства актера, поставленного в такие исключительные обстоятельства. Выходить в ответственной роли после целого града газетных ругательств перед публикой, предупрежденной о непременном провале, это — целый подвиг… Испытать такое состояние, какое выпало мне на долю в день первого представления «Гамлета», мне кажется, не приходилось никому, и дай Бог, чтобы никто его не испытывал…

В бенефис 1881 года я поставил «Ревизора» с новой обстановкой и по прежнему тексту, по которому его играли в первый раз в 1836 году при жизни Н. В. Гоголя.

Комедия эта, как мне известно от И. И. Сосницкого, до первого представления много раз переделывалась и приспособлялась к сцене автором, при советах его друзей, между прочим актеров Щепкина и Сосницкого, До начала семидесятых годов, она так и игралась всюду, пока не пришла идея покойному актеру П. И. Зуброву поставить «Ревизора» в свой бенефис, по полному тексту, в первоначальном его виде, напечатанном в собрании сочинений Гоголя.

Многие доказывали Зуброву, что это повредит пьесе, что представление ее будет длиться часа на полтора лишних, что исправленный Гоголем текст несравненно выгоднее и интереснее. Он все-таки настоял на своем и получил разрешение играть «Ревизора» в новом, ему угодном виде. Зубров, конечно, преследовал коммерческие цели. Ему нужно было сделать сбор, чего он и достиг при помощи широкой рекламы.

Зуброву это было разрешено только на один спектакль, но после его бенефиса участвовавшие в комедии поленились переучивать свои роли, и «Ревизор» стал играться в этом неверном виде почти на всех театрах, как будто бы какая-нибудь новость, до того не разрешаемая цензурой.

В 1881 году на представленную мною пьесу для бенефиса «Христофор Колумб» я получил от начальника репертуара Лукашевича решительный отказ. Не имея другой про запас пьесы, я решил поставить «Ревизора», но непременно по тому экземпляру, по которому эта комедия игралась при Гоголе. Однако, получить на это разрешение было не так легко, как, например, Зуброву, установившему на императорской сцене не того «Ревизора», которого Гоголь приготовил для театра, а того, который попал в печать, с ценною только для библиографов полнотою, — Почему вы знаете, — спросил меня Лукашевич, — что Гоголь желал исполнения своей комедии именно по тому списку, на который вы указываете, а не по тому, по которому теперь играют?

— Я это знаю от близких к Гоголю людей. Например, от Ивана Ивановича Сосницкого, который первый играл Городничего и был дружен с автором «Ревизора».

— Где же этот, указываемый вами, текст?

— В нашей театральной библиотеке, в рукописной.

— Я не могу доверить, возразил Л., — ни вам, ни Сосницкому, которого нет уже на свете, ни тем более рукописи, которую могли переделывать помимо самого автора другие. Если вы доставите мне печатный экземпляр, схожий с рукописью, тогда я разрешу играть «Ревизора» по-прежнему, но не иначе.

Что делать? Где достать этот печатный экземпляр? Да и есть ли он? Я бросился в Публичную библиотеку и, к счастью своему, нашел там издание комедии 1836 года, с собственноручной подписью Гоголя: «Николаю Васильевичу Дюру от автора». Мне любезно разрешили взять эту книгу на один день к себе. Конечно, я объяснил предварительно свою неотложную надобность в ней.

Сличив экземпляр с рукописью, Л. снизошел к моей просьбе, и «Ревизор» был представлен по прежнему. Однако, вскоре после моего бенефиса было приказано опять вернуться к тексту, напечатанному в сочинениях. Итак, до сих пор, с легкой руки П. И. Зуброва, «Ревизор» играется в первоначальном своем виде, а не в исправленном для сцены самим автором.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг:

XXVI

XXVI Это произошло летом. В тот день был церковный праздник, скорее всего, день какого-то святого. Никто не работал, на улицах было много людей, кругом играли дети, и семьи навещали своих родственников. Было время обеда. Из-за жары и из-за того, что в доме было много гостей,


XXVI

XXVI Возвращение в Париж было немного грустным.Париж опустел. Было жарко, и Патрик сгорал от нетерпения, желая поскорее отправиться в Сен-Тропез.Там я окунулась в совсем иную жизнь, нежели та, которой я жила последние месяцы. Полно народу, шум, суета, приемы у тех, приемы у


XXVI

XXVI Мы с Полетт должны были расстаться — это было неизбежно. Мы оба знали это еще задолго до того, как я начал снимать «Диктатора», но теперь, когда он был закончен, мы стали перед необходимостью принять какое-то решение. Полетт оставила мне записку, в которой писала, что


XXVI

XXVI Хоть я несколько и отклонюсь от своего художества, но так как я желаю описать свою жизнь, то меня вынуждают некоторые эти самые дела не то чтобы подробно их описывать, но все ж таки сжато о них упоминать. Однажды утром, в День нашего святого Иоанна,[63] я обедал со многими


XXVI

XXVI Еще пришлось мне сделать то же самое и с другим, подобным этому, но дома я не разрушал; только выкинул ему все его пожитки вон. Поэтому госпожа де Тамп возымела такую смелость, что сказала королю: «Мне кажется, что этот дьявол когда-нибудь разгромит вам Париж». На эти


XXVI

XXVI Мы идем по каменистой коктебельской дороге. Александр Георгиевич Габричевский говорит мне:— Есть только один способ узнать совершенно точно, кто именно из твоих друзей и знакомых стукач. Только этот способ не всегда удобен и даже не всегда доступен…— Какой же это


XXVI

XXVI Галина:В нашей квартире раздается звонок. Отец, слегка волнуясь, сам идет открывать дверь. Вежливо поздоровавшись с вошедшим, хозяин помогает ему снять пальто, и они оба удаляются в кабинет.С некоторых пор этот невысокий и мрачноватый гость стал появляться у нас


XXVI

XXVI ОСОБАЯ И ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ страница Высокого Ренессанса вписана в историю искусства Венецией, где этот период продолжался всего позднее — до тридцатых-сороковых годов XVI века. Венецианская живопись Высокого Возрождения выражает собой восхищение жизнью, почти


XXVI

XXVI Прошло несколько дней, и в Ревель, проездом в Москву, прибыл В. Л. Копп. Я уже говорил о нем, описывая начало его карьеры в Берлине, где я, по воле рока, так сказать, принял его от "советской купе­ли"… По изгнании советского посольства из Германии он, в качестве вчерашнего


XXVI

XXVI Следующие месяцы прошли в лихорадочных приготовлениях к свадьбе и ремонте старого деревенского дома Барди, где должны были поселиться молодожены. При этом Амос много времени отдавал занятиям вокалом, игре на фортепиано и абсолютно безуспешным попыткам встретиться с


XXVI

XXVI Мои бенефисы. — «Разбойники». — «Коварство и любовь», — Гастроли в «Разбойниках» Дарского. — Дружба с Н. И. Куликовым. — «Русские романсы в лицах». — Трагедия «Нерон». — Знакомство с автором. — Комедия «Странное стечение обстоятельств». — Гамлет. — Нападки


XXVI

XXVI Я вел праздную жизнь, и деньги, что я привез из Дрездена, постепенно потратились; я не мог забыть, как жил в Падуе на черных оливках, и как был там вспоен водой Бренты во время сорокадневного моего строгого поста. Я начал, наконец, понимать, что мне следует подумать об


XXVI

XXVI Возвращаюсь к Соколову. В средине лета подмосковное село это образовало нечто вроде подвижного конгресса из беспрестанно наезжавших и пропадавших литераторов, профессоров, артистов, знакомых, которые, видимо, все имели целью перекинуться идеями и известиями друг с


XXVI

XXVI Итак, начав изучать договоры, заключенные Гуковским, я пришел к убеждению, что необходимо, если есть к тому юридические основания, аннулировать те из них, в которых наши государственные интересы были или очень слабо обеспечены, или вовсе не обеспечены. Кроме того, как я