VI

VI

Гости Федорова. — К. Н. Лядов. — Его самородное дарование. — A. Н. Лядов. — Мотив вальса, продиктованный императором Николаем Павловичем. — Музыкант Т-ский. — М. И. Сариотти. — Сариотти в домашнем обиходе. — Сариотти в обществе. — Духовное завещание Сариотти.

Как я уже говорил, русская опера всегда была предметом нежных попечений и забот Павла Степановича Федорова, а потому в доме его весьма часто можно было встретить Сетова, Корсова, Коммисаржевского, Сариотти, Булаховых, а так же композиторов — Серова, Даргомыжского, Дютша, Вильбуа, В. А. Кологривова и др. Реже других бывали певец Петров и капельмейстер Константин Николаевич Лядов. Что имел последний против начальника репертуара, я не знаю, но только помню, что он его не особенно жаловал.

Константин Николаевич слыл за выдающегося музыканта, хотя музыкальное образование получил более чем скромное. Он изучил только фортепиано и то в театральном училище, где, как известно, преподавание музыки ограничивалось элементарными указаниями технических приемов. Но, благодаря своему природному дарованию, он так отлично изучил почти самоучкою музыку, что превзошел своих учителей и занял почетное место главного капельмейстера русской оперы. Он был не лишен и композиторского таланта, но после себя оставил весьма немного произведений, благодаря ужасающей лени, вечно его обуревавшей. Константин Николаевич слыл хорошим товарищем и приятным собеседником; по характеру своему это был добрейший и беспечнейший человек, обожавший больше всего кутеж и веселье, что и способствовало его преждевременной кончине.

Про его выдающиеся музыкальные способности в настоящее время только и могут свидетельствовать анекдоты, потому что вещественные доказательства, если можно так выразиться, давно утрачены и забыты. Мне известны только два случая проявления музыкального творчества Константина Николаевича, но их было несомненно больше.

Директор театров A. М. Гедеонов в 1848 году торопился постановкою нового балета «Сатанилла», в котором главную роль исполняла Андреянова, его фаворитка. Балет был уже совсем готов: сделана обстановка, декорации, срепетованы танцы и сцены; недоставало только оркестровых нот, заказанных в Париже. Задержка их была слишком продолжительна: дирекция чуть ли не каждый день посылала в Париж запросы, а оттуда отвечали отсрочками. Гедеонову вся эта переписка так надоела, что он призвал к себе К. Н. Лядова и попросил его немедленно оркестровать весь балет по одной партитуре для первой скрипки, пообещав его за это хорошо наградить. Лядов взялся за этот огромнейший труд и, к изумлению Александра Михайловича, в несколько дней одолел его блестящим образом. Он сделал такую оркестровку, что до сих пор она считается лучшею в музыкально-балетном репертуаре. И за это из дирекции он получил всего на всего 150 рублей. На этот гонорар он так обиделся, что в тот же вечер отправился в маскарад, бывший в Большом театре, и истратил его весь до копейки на покупку лотерейных билетов.

В другом случае его музыкальное дарование сказалось еще в большей силе, но лавры достались уже не ему, а его родному, брату Александру Николаевичу Лядову, балетному дирижеру и непременному капельмейстеру на балах при высочайшем дворе.

Это было так:

В день придворного бала Александр Николаевич получил приказание явиться рано утром к государю Николаю Павловичу, Конечно, в назначенный час он был уже во дворце.

— Не знаешь ли ты (такого-то) вальса, игранного в прошлом году на придворном балу в Берлине? — спросил его император.

— Не знаю, ваше величество.

— Жаль! Он очень понравился императрице. Мне хотелось бы, чтоб ты его сегодня сыграл, это был бы приятный для нее сюрприз.

— В Петербурге его нельзя достать ни за какие сокровища. Если же вашему величеству будет угодно, то я его выпишу к следующему балу.

— Нет, я бы хотел это устроить именно сегодня, — сказал Николай Павлович и после небольшой паузы продолжал: — а что если я тебе этот мотив просвищу, ты не сумеешь переложить его на оркестр? Я его помню отлично.

— За успех ручаться не посмею, ваше величество, но постараюсь исполнить ваше желание.

Лядов вооружился карандашом и клочком нотной бумаги. Государь стал насвистывать, а он наскоро набросал мотив и прямо из дворца отправился к брату Константину Николаевичу, рассказал желание императора и упросил его помочь разрешить эту трудную задачу. Константин Николаевич присел к письменному столу и через два с половиною часа вручил брату аранжировку берлинского вальса, который был быстро разучен придворным оркестром. Вечером он уже исполнялся во дворце, чем императрица осталась чрезвычайно довольна. Конечно, для Александра Николаевича Лядова это не прошло бесследно: он получил дорогой царский подарок.

Из служивших в театре музыкантов к Федорову часто хаживал контрабасист Т-ский, превосходно игравший на рояле. С Павлом Степановичем он был старый знакомый, так как принадлежал к числу воспитанников театрального училища. Впрочем, его частые визиты имели деловой характер: он постоянно играл в четыре руки с дочерью Федорова, которая заслуженно пользовалась репутациею талантливой пианистки.

Т-ский в часы досуга сочинял небольшие музыкальные вещицы, которые пользовались успехом. Все его романсы отличались мелодичностью, а некоторые до сих пор не признаются еще устаревшими. Он имел слабость свои сочинения посвящать ученицам (Т-ский преподавал фортепианную игру) и знакомым, разумеется, преимущественно тем, которые пользовались его особым почтением и расположением.

Питая глубокую признательность к Федорову, Т-ский как-то вздумал его именем украсить свое новое произведение. Не обратив внимания на слова романса, он явился к Павлу Степановичу и торжественно преподнес ему ноты, на самом видном месте которых значилось посвящение.

Начальник благосклонно принял от подчиненного дань признательности и, прочтя первые строки романса, заметил сиявшему от восторга автору:

— Я вам очень благодарен за музыку, а уж стихи-то вы могли бы посвятить кому-нибудь другому.

— Почему другому? — испуганно спросил Т-ский.

— Да потому, что вы, вероятно, не совсем хорошо вникли в их смысл. Дуничка, — обратился Федоров к дочери, — посмотри-ка, какие куплеты он мне посвящает:

«Что ты ходишь за мной?

Так уныло глядишь?

Ненавижу твой взор,

Ненавижу тебя».

Только тут несообразительный композитор понял свою оплошность и до такой степени переконфузился, что Павлу Степановичу стоило не мало хлопот успокоить его. Он полагал, что начальник примет это за насмешку, но, конечно, на самом деле этого быть не могло, потому что Федоров хорошо различал злой умысел от недосмотра.

Не реже Т-ского у Федорова бывал Михаил Иванович Сариотти, даровитый артист русской оперной труппы. Он появился как в доме Федорова, так и на театральном горизонте очень молодым человеком. Тотчас же по возвращении из Италии, где доканчивал свое вокальное образование, Сариотти был принят на казенную сцену и сделался близким знакомым Павла Степановича. Он был необыкновенно худощав, высок и некрасив; длинные светло-русые волосы, густыми и вьющимися прядями, похожими на всклокоченную гриву, ниспадали на плечи и придавали ему странный вид, который многие называли «демонским». Это название он также оправдывал своими манерами, ухватками, живостью и подвижностью, которые не покидали его до конца жизни.

Чуть ли не с детства имея предрасположение к чахотке, Сариотти постоянно был нездоров, однако упорно противодействовал развитию болезни до последнего дня. Он берег себя, вел умеренную жизнь, вел всем был крайне осторожен и, благодаря этому, прожил дольше предельного срока, предсказанного докторами, у которых он лечился. С Сариотти я всегда был приятелем, но особенно близко сошелся с ним в последний год его жизни, когда он у меня на даче (около Стрельны) случайно провел лето. Весной он поехал гостить в деревню к Коммисаржевскому, за Москву, но там почувствовал себя настолько дурно, что поспешил возвратиться в Петербург. я встретился с ним, он пожаловался мне на ненадежное состояние здоровья, и я пригласил его к себе на дачу. Он с удовольствием принял мое предложение и на другой же день приехал ко мне с ручным багажом.

С каждым днем Михаил Иванович угасал все более и более. Я всячески старался его ободрить, но он, всегда боявшийся смерти, вдруг начал меня уверять, что дни его сочтены, и на этом основании стал отказываться от лечения. К концу лета он так ослаб, что я с минуты на минуту ожидал кризиса. Все ночи напролет Сариотти проводил без сна; ноги отказывались от службы, и он принужден был не сходить с кресла Однако, любимых прогулок по Стрельненскому парку мы с ним не прерывали. Ежедневно усаживали его на извозчика и тихо провозили по аллеям парка. Я же обыкновенно шел рядом с ним.

Сариотти вообще никогда не любил разговаривать о смерти, но в это последнее лето она не сходила у него с языка. Он начал смеяться над нею и острить над своим безысходным положением.

На даче у меня жил щенок, который отличался ласковым нравом и резвостью. Он часто подбегал к Михаилу Ивановичу и прыгал у его ног. Сариотти всегда по этому поводу говорил:

— Ишь ведь, какой подлец, чует мертвечину-то…

Не задолго до кончины, после переезда уже в город, играл он в карты с приятелями, явившимися его навестить. В это время он не сходил с дивана, будучи совершенно расслабленным. Проиграв несколько рублей, Сариотти достал из-под подушки ключ от письменного стола и, подавая его одному из гостей, сказал:

— Достань деньги… возьми, сколько нужно, и раздели…

Когда его приказание было исполнено, он шутя укорил товарищей:

— Какие же вы, братцы, скоты! Как вам не стыдно брать деньги с покойника!?

Сариотти был прекрасным оперным актером, но с необыкновенно эксцентричными и необузданными манерами. Лучшими его партиями были — Олоферн в «Юдифи» и Еремка во «Вражьей силе». Получаемое им содержание от дирекции было так мало, что его едва хватало на докторов и на поездки по различным лечебным курортам, в числе которых была даже Африка. Послушный докторскому предписанию, он посетил и ее, но она, кажется, не принесла ему никакой пользы. Недостаток материальных средств принуждал его иметь приватный заработок: на клубных сценах он появлялся драматическим актером, на концертных эстрадах пел романсы и, наконец, в одной из петербургских газет подвизался в качестве присяжного рецензента. Он был, как говорится, мастером на все руки: ко всему относился серьезно и добросовестно. Частных заработков, считая их необходимой поддержкой существования, он ни от кого не скрывал, также как и своего газетного сотрудничества. Когда же артисты, недовольные его отзывами, стали упрекать Михаила Ивановича в совместительстве, а также в том, что в печатных суждениях о товарищах могут проскальзывать личные отношения, Сариотти спокойно ответил:

— Господа, за свои рецензии я получаю в год 700 рублей. Это для меня, получающего скудное вознаграждение за артистический труд, большое подспорье. Если вам не нравятся мои отзывы, то сложитесь и давайте мне эту семисот рублевую сумму в год, и я покину свое сотрудничество.

Один из близких друзей Сариотти, арендуя летний театр в Лесном [4], договорился с ним об участии в дивертиссементах. Антрепренер предложил ему за исполнение романсов 15-ти рублевую поспектакльную плату и обусловил число выходов. В двух первых спектаклях Сариотти, согласно условию, пел. Приезжает он на третий и наталкивается на сторожа, охраняющего запертый театр.

— Что это значит? — спрашивает его Михаил Иванович…

— Сегодня представления не будет. Отменили!

— Почему?

— А кто их знает! должно быть, сбор не важный… Сам хозяин отменял…

— А он дома?

— Кажись, дома…

— Ступай и зови его сюда… Скажи, что Сариотти приехал и требует немедленно…

Антрепренер жил рядом. Чрез пять минут он был уже у театра.

— Что это значит? — встретил его вопросом Михаил Иванович. — Почему это, душенька, театр заперт?

— Извини, пожалуйста, Михаил Иванович, что не успел тебя уведомить об отмене. Сбор был так мизерен.

— Да мне-то, душенька, нет никакого дела… Согласно условию, я вырядился во фрак и приехал. Отпирай-ка скорее театр, я тебе свои номера спою, а ты отдашь мне разовые…

— Как же это так, Михаил Иванович? Что тебе за удовольствие петь в неосвещенном, пустом театре?.. К тому же вспомни нашу дружбу… Уж ты извини…

— Нет, душенька, не упрашивай. Дружба — дружбой, а служба — службой. Я тебе спою, а ты мне пятнадцать целковых вручи. Мне ведь безразлично, пустой ли театр, или полный. Я сюда приехал не для славы…

Долго спорили приятели, все-таки, в конце концов антрепренер уплатил Сариотти поспектакльную плату. Михаил Иванович доказал ему свое законное право на получение ее.

В домашнем обиходе Сариотти был незаменим. Он умел делать буквально все, даже искусно занимался дамским рукодельем, включительно до вышиванья в пяльцах. В особенности же он славился кройкою женского платья и обивкою мебели. Он никогда ни перед какой работой не становился в тупик, ни перед столярной, ни перед слесарной, но однажды серьезно призадумался над выделкой тюфяков. Ему понадобилось два тюфяка, для выделки которых он приобрел необходимый материал. Принялся было за работу, но никак не мог осилить этой мудреной профессии обойщика. Поневоле пришлось пригласить мастера, за приемами которого Сариотти следил чрезвычайно внимательно. Когда первый тюфяк был готов, Михаил Иванович уплатил за работу его следуемую сумму денег и сказал:

— Другого тюфяка делать не нужно. Я его сам сделаю…

Мастер усомнился.

— А если ты не веришь, то вот присядь да посмотри, как пойдет у меня работа. Я сделаю не плоше тебя…

Сариотти принялся за выделку тюфяка и так ловко, умело, что мастер только удивленно развел руками.

В обществе это был неоценимый собеседник и в первые годы службы — хороший собутыльник.

Умирая, Сариотти сделал оригинальное духовное завещание, оставленное близкому приятелю, душеприказчику. Оно было написано им собственноручно. Приблизительное его содержание таково:

«Прошу тебя похоронить меня не богато, но и не совсем бедно, так как после меня остаются кой-какие деньжонки.

Мебель, находящуюся в моей комнате, отдать моей квартирной хозяйке. После покойника-то не очень скоро сдаст она мое помещение. Пусть же это будет возмещением ее убытков.

Поручаю тебе разыскать студента (такого-то), который года полтора тому назад жил рядом со мной на (такой-то) квартире, где я сильно хворал. Он ухаживал за мной во время болезни и постоянно читал мне книги и газеты. Непременно отыщи его и передай ему на память в знак благодарности 200 рублей серебром.

Доктору, который лечил меня и никогда не брал денег, передай 250 рублей, с просьбой принять от покойника. Ежели по своему обыкновению, опять станет отказываться, то встань перед ним на колени и упроси, принудь, хотя бы для того, чтоб их пропить».

И так далее в этом же роде.

По происхождению Михаил Иванович был русский. Вырос круглой сиротой. Настоящая фамилия его была Сироткин. При дебютах своих на итальянской сцене в Милане, он выбрал звучный псевдоним Сариотти, под которым подвизался и на русских сценах. Его музыкальному образованию и отправке за границу содействовал бывший певец русской оперы Гумбин, у которого в юности Михаил Иванович учился и даже долгое время проживал.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >