Стук в дверь

Стук в дверь

Я воспользовался Яниной пресс-конференцией в Венеции, чтобы пробить нам собственную квартиру. В те дни в Чехословакии было невозможно просто купить себе квартиру, даже если у вас были деньги. Квартиры распределялись бюрократами, поэтому необходимо было иметь каких-то влиятельных знакомых, а мне удалось встретить нескольких людей такого сорта на моей новой работе.

Я снова работал с Альфредом Радоком, помогая ему в постановке заказанного Министерством культуры смешанного шоу. Спектакль назывался «Латерна магика», то есть «Волшебный фонарь», и название и идею его мы позаимствовали из старинных развлечений. «Волшебные фонари» использовались для того, чтобы показывать первые «туманные картины», так что их можно считать предшественниками кино. Наша задача состояла в том, чтобы создать парадный спектакль о Чехословакии, пропагандистскую штучку, которая достойно представила бы страну на Всемирной выставке 1958 года в Брюсселе.

Влиятельной персоной, с которой я познакомился, был Зденек Малер, очень достойный человек, имевший ежедневный доступ к министру культуры — он писал для него речи. Я пригласил Малера выпить и рассказал ему о нашем с Яной затруднительном положении. Малер согласился, что ситуация с нашими квартирными хозяевами сложилась дикая. Ему удалось убедить в этом и министра, но, занимаясь вопросами культуры, товарищ министр Кахуда не имел возможности раздавать квартиры. Единственное, что он мог нам предложить, — это кабинет в министерстве, который его служащие освободили бы для нас.

Мы ухватились за эту возможность и переехали в офис.

Размещался он в большом здании на улице Вшердбва, недалеко от центра Праги; кроме нашего кабинета, на этаже было еще семь комнат. Пять из них министерство превратило из рабочих кабинетов в однокомнатные жилые помещения для каких-то экстренных случаев. В одной из комнат жил сам Малер, в другой — служащий отдела паспортов, в третьей — мы с Яной.

Наш новый дом нас очаровал. Комната была большая, светлая, с огромным окном, выходившим на улицу. Квартирной хозяйки не было, но зато, поскольку раньше комната служила кабинетом министерства, в ней был телефон. Мы поставили туда кровать, письменный стол, книжные полки, купили плитку и зеркало и стали принимать там наших друзей.

Самым большим недостатком новой квартиры было отсутствие ванной комнаты. В коридоре был только общий туалет с двумя раковинами. Тонкая деревянная стенка отделяла нашу комнату от другой, где работали служащие министерства. Мы ясно слышали все, о чем они говорили, и вскоре поняли, что в этом кабинете занимались организацией всех выставок в Праге. Они заправляли всем — от вернисажей изящных искусств до торговых ярмарок. Целые дни звонили телефоны и стучала старая пишущая машинка.

После пяти вечера, когда прекращался шум, кабинет становился будуаром. Служащие и их секретарши страдали от того же недостатка личной жизни, что и прочие, поэтому они затевали все романы прямо на рабочем месте. Они знали, что мы живем за тонкой стенкой, но это нимало не смущало их. Мы слышали, чем они занимались на полу, в кресле, стоя у картотечного шкафа, сидя на письменном столе, и скоро научились различать служащих, работавших в этом кабинете, по их вздохам и шепоту, по звукам страстных телодвижений, подпрыгиваний и приглушенных стонов, сопровождавших их оргазмы.

Сеанс служебной любви обычно заканчивался полной тишиной. Потом щелкал дверной замок, по коридору цокали высокие каблучки, а после этого в кабинете начинали набирать телефонный номер.

— Дорогая, у меня сегодня завал работы, — говорил мужчина, — но теперь я наконец освободился. Мне чего-нибудь купить по дороге домой?

На следующий день я встречал в коридоре томящихся от любви клерков и их дам сердца, безуспешно пытался связать их лица с услышанными звуками, раскланивался и терялся в догадках.

Часто по утрам в нашу дверь стучали незнакомые люди, путавшие нашу комнату с рабочими кабинетами. Свет в коридоре был обычно потушен, а наша комната была около лестничной площадки, поэтому посетители начинали поиски нужного им помещения со стука в нашу дверь. Это особенно раздражало после ночной работы. Я совал голову под подушку и пытался уснуть, несмотря на стрекотание пишущей машинки, и тут вдруг раздавался этот стук в дверь. Если я не обращал на него внимания, робкое постукивание быстро переходило в удары кулаком, так что приходилось вставать и отправлять чужака прочь.

Я стал оставлять дверь комнаты незапертой. В этом случае посетители стучали, потом приоткрывали дверь, просовывали голову, видели кровать со спящими на ней людьми и уходили.

Однако и этот способ не всегда срабатывал.

Как-то утром мы еще спали. Кто-то постучал, приоткрыл дверь, а потом быстро закрыл ее. Когда мы пытались вновь уснуть, дверь медленно отворилась. Кто-то вошел и прокашлялся.

— Доброе утро, товарищи, — сказал вежливый голос.

Я выглянул из постели и увидел пожилого господина в длинном черном пальто, с широкополой шляпой в руках. Когда он понял, что я смотрю на него, он придвинул к кровати стул. Потом стал выкладывать на него какие-то рисунки.

— Простите меня, товарищ, может быть, вы взглянете на эти чертежи, — сказал он мягко, не осмеливаясь взглянуть на Яну. — Это займет у вас минуточку, а потом я уйду.

Он надел очки и приготовился объяснять мне свои чертежи, когда до меня дошло: наверное, он уже достаточно пообщался с коммунистическими бюрократами и понял, что они способны на все. От них можно было ожидать даже появления кровати в рабочем кабинете и ведения дел с любовницей под боком.

У меня не хватило сил объяснить старику, что это не офис, а моя квартира.

— Единственное, чего я хочу, товарищ, это снести вот эту стену между кладовкой и библиотекой, — продолжал он, поднимая чертеж, чтобы я мог лучше рассмотреть его. — Это не несущая стена. У меня есть разрешение архитектора.

Я с трудом держал глаза открытыми. Я хотел, чтобы он ушел.

— Уйдите, — сказал я.

Он выглядел потрясенным.

— Могу я узнать ваше имя, товарищ? — спросил он через мгновение.

— Милош Форман.

— Спасибо! Спасибо, товарищ Форман!

Он был счастлив. Может быть, его дом находился под защитой исторического общества, и ему требовалось специальное разрешение. Он быстро скатал свои чертежи. Он надел шляпу. Он на цыпочках вышел из нашей комнаты. Наверное, он снес стену своей кладовки, и это было лучшее, что он мог сделать.

Я закрыл глаза и уснул, надеясь, что ничего подобного я уже больше не увижу.

Но на каждый комический эпизод странной жизни при коммунизме приходилось много трагических историй. Одна из самых душераздирающих связана с нашим соседом из третьей «декабинетизированной» комнаты.

Его фамилия была Пепик, и его погубил успех в новой чешской жизни. Он был прекрасным плиточником в маленьком провинциальном городке, но после революции коммунистическая партия вырвала его из привычной среды и сделала «представителем рабочего класса» в Министерстве культуры. В своем родном городке он мог бы быть счастливым, уважаемым человеком, отделавшим массу сияющих ванных комнат, но партия поручила ему важную работу в Праге и сломала жизнь.

Как-то вечером я стоял в коридоре, болтая с Малером, когда мимо нас попытался прошмыгнуть маленький, худенький, болезненного вида человек. Малер окликнул его:

— Пепик! Иди сюда, я тебя познакомлю с нашим новым соседом!

Пепик пожал мне руку, нервно оглядываясь вокруг, а потом скрылся. Он не отважился посмотреть мне в лицо.

Пепик работал в паспортном отделе Министерства культуры, решая, кто из «деятелей культуры» достоин поездки за границу. Я не мог представить себе, чтобы этот человек был настолько могущественным, и Малер объяснил, что Пепику эта работа была явно не по силам. Он не понимал бюрократию. Он ненавидел говорить «нет» людям, а именно это было его основной задачей. Ему не доставалось многое из того, что получали другие. Его подчиненные насмехались над ним, но так тонко, что он даже не мог на них сердиться. У него сдавали нервы, и он стал много пить, чтобы справиться со всей этой нагрузкой. У него не было жены, не было друзей, не было уважения. В Праге он потерялся.

Спустя несколько дней, глубокой ночью, в нашу дверь постучали, и я услышал приглушенные рыдания. Я посмотрел на часы. Было два часа.

— Кто там? — спросил я.

— Откройте!

— Кто там?

— Откройте!

Я распахнул дверь. Там, содрогаясь от рыданий, стоял наш скромный сосед Пепик. Я пригласил его войти. Он с трудом дошел до стула, чуть не перевернул его, усаживаясь, а потом разразился жалобами.

— Вы все такие замечательные! Вы, артисты и все! Но посмотрите на меня! Кто я такой? Я просто ноль без палочки. Знаете, моя мать без ума от вашей жены. Она думает, что ваша жена — ангел. Она так гордится мной, потому что я знаком с вами! Вы можете себе представить? Гордится мной?! Черт побери, гордится мной. Нолем гордится.

— Ладно, ладно, Пепик, идите спать. Утром все уладится, обещаю вам.

Но он сидел так часов до пяти, и только тогда мне удалось оттащить Пепика в его холостяцкую комнату. Даже в таком подпитии он не осмелился поднять глаза на Яну.

В семь часов утра, почувствовав, что мой мочевой пузырь вот-вот лопнет, я помчался в туалет. Я услышал, как за моей спиной открылась дверь Пепика. Я остановился и оглянулся как раз вовремя — он уходил на работу. На меня он не посмотрел, но выглядел он протрезвевшим, от него пахло одеколоном, походка была легкой. Я выпил самую малость по сравнению с ним, и то мне было не по себе, так что в эту минуту Пепик показался мне суперменом.

Спустя три дня, в полночь, нас разбудил новый шквал ударов. Мы испугались, что он высадит дверь, и мне опять пришлось впустить его. Он едва мог говорить.

— Эти проклятые твари! Я им покажу! Мне наплевать! Я не боюсь этих ублюдков! Я знаю, как с ними обращаться! Я у них же научился! Я знаю их методы!

Каким бы пьяным Пепик ни был, он никогда не произносил слова «коммунисты» или «товарищи». Я не знаю, каких ужасов он насмотрелся на работе, но он панически боялся партии.

Он бушевал целый час, плакал, а потом ушел. Я отвел его в комнату. В семь утра он каким-то образом опять пошел на работу. Так продолжалось многие месяцы, со все учащавшейся периодичностью. Если я видел Пепика в коридоре, он шарахался от меня, но через несколько часов, когда алкоголь превращал его в ворчливого, обиженного, ноющего человека, он лупил в нашу дверь, рискуя разнести дом. Я не знал, что с ним делать. Мы пытались притворяться, что нас нет в комнате, когда он появлялся, но он чуял наше присутствие не хуже собаки-ищейки.

Однажды ночью я терпел час, пока он барабанил в дверь. Он бесился и выкрикивал свои жалобы, пока не устал.

— Ты такой же, как и все остальные! Такой же сукин сын! — выкрикнул он на прощание. Воцарившаяся в коридоре тишина вскоре стала так действовать на нервы, что я заставил себя вылезти из кровати и пойти проверить, что с ним.

Выйдя в коридор, я сразу же почувствовал запах газа. Дверь Пепика была не заперта. Он лежал на кровати с широко открытыми глазами, из газовых горелок вырывалось шипение. Я схватил его и отхлестал по щекам. Я был действительно зол, и я сорвал свою злость на нем. Я лупил его, пока он не вырвался и не задрожал от страха.

Несколько недель он не показывался, а потом стук в дверь возобновился. Теперь я всякий раз вставал и впускал его.

Однажды ночью он появился с ружьем.

— Я их всех порешу! Я им кишки выпущу! Они у меня свинец жрать будут! — вопил он, но ружье его было нацелено не на мучителей-партийцев, он целился прямо в меня и при этом качался, как будто мы стояли на палубе корабля во время шторма. Вдруг до меня дошло, что в любую секунду он может случайно нажать курок, я бросился на него, выбил из его рук оружие и толкнул его изо всех сил. С меня было довольно. Я отволок его в комнату и швырнул на кровать. Потом перекрыл главную газовую трубу в коридоре, спрятал его ружье к нам под кровать и лег.

Несколько дней я боялся возвращать ружье Пепику, а он был слишком трезв и тоже боялся спросить о нем. Однако владение огнестрельным оружием считалось в Чехословакии серьезным политическим преступлением, и Пепик имел на него право только потому, что числился на своей работе благонадежным членом милиции, военизированной дружины партийцев. Я не хотел, чтобы ружье вернулось к Пепику, но понимал: если вдруг его найдут у меня в комнате, у меня будут крупные неприятности, поэтому нужно что-то предпринимать.

Я чуть ли не всю ночь караулил Пепика, чтобы поймать его по дороге на работу. Я настиг его в коридоре. Он был трезв и не хотел смотреть мне в глаза.

— Пепик, я не знаю, помните вы или нет, но вы пришли ко мне вот с этим, — сказал я и показал ему ружье. Он взглянул на меня, взглянул на ружье и снова опустил глаза.

— А, да, да, — пробормотал он. — Спасибо.

Он взял ружье и поспешил прочь, и больше мы никогда не разговаривали на эту тему.

С годами пьянство Пепика стало серьезной помехой для его карьеры. Его понижали в должности, он зарабатывал все меньше и вместо водки стал пить дешевое вино. Впрочем, более крепкие напитки ему теперь не требовались.

К тому времени, когда Пепик встретил свою будущую жену, у него уже с утра тряслись руки. Женщина была не первой молодости, но она была беременна, и ей нужен был отец для будущего ребенка. В один прекрасный день Пепик выехал из комнаты, и министерство опять превратило ее в кабинет.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

История 2.5 Стук-Стук… (стукачи и система надзора в США)

Из книги Непутевые заметки о США автора Симоненко Константин

История 2.5 Стук-Стук… (стукачи и система надзора в США) Если честно, то я всегда был уверен, что наше совковое общество по числу стукачков и всяких умных методов государственного надзора за гражданами впереди планеты всей. Оказалось, нам до американцев еще расти и расти.


Стук в дверь с благодарностью

Из книги Изюм из булки автора Шендерович Виктор Анатольевич

Стук в дверь с благодарностью В глубоко семидесятые годы Таня П. работала режиссером на ленинградском телевидении. Ее начальник, выпускник тамошнего культпросветучилища, партийный, разумеется, на всю голову, был человеком необычайной широты — и однажды, в ответ на


Под стук колес надежды

Из книги Сколько стоит человек. Тетрадь вторая: Исход или пытка стыдом автора Керсновская Евфросиния Антоновна

Под стук колес надежды Нет смысла день за днем описывать все наши мытарства! Достаточно несколькими штрихами набросать наиболее запомнившиеся «этапы крестного пути».Отчего-то мне казалось, что дальше Новосибирска нас не повезут. В Новосибирске наш эшелон долго катали с


Под стук колес надежды

Из книги Сколько стоит человек. Повесть о пережитом в 12 тетрадях и 6 томах. автора Керсновская Евфросиния Антоновна

Под стук колес надежды Нет смысла день за днем описывать все наши мытарства! Достаточно несколькими штрихами набросать наиболее запомнившиеся «этапы крестного пути».Отчего-то мне казалось, что дальше Новосибирска нас не повезут. В Новосибирске наш эшелон долго катали с


Дверь

Из книги Против течения автора Морозова Нина Павловеа

Дверь Я проснулся поздно и сразу же оделся. Обычно это случается не сразу, а в выходной день я до вечера хожу по комнате полуголым. За окном был редкий для осени день. По нывшему от студёной голубизны и прозрачности небу под разбойничьими порывами ветра неслись грязные


Иван Пономарев СТУК В ОКНО

Из книги Розы на снегу автора Кринов Юрий Сергеевич

Иван Пономарев СТУК В ОКНО Их осталось одиннадцать человек. Предстояло выбрать командира и комиссара.— Я предлагаю выбрать командиром Ковалева, — сказал Скурдинский.— А комиссаром?— Скурдинского, — послышалось сразу несколько голосов.Так и решили.Это были трудные


III. «И страшный стук земли о крышку гроба…»

Из книги Синий дым автора Софиев Юрий Борисович

III. «И страшный стук земли о крышку гроба…» И страшный стук земли о крышку гроба, Рабочие, священник и друзья, И то, что мы переживали оба… Я знаю — этого забыть нельзя. На что теперь тебе моя забота, Мои цветы, отчаянье и стыд, И этот взрослый — тайный — плач


И вновь колес прощальный стук…

Из книги Триумвират. Творческие биографии писателей-фантастов Генри Лайон Олди, Андрея Валентинова, Марины и Сергея Дяченко автора Андреева Юлия

И вновь колес прощальный стук… Моя душа вместилась в нишу месяца. А. Смир В 1992 году родители Олега приняли решение эмигрировать в Америку. У Семена Моисеевича здесь не оставалось никаких перспектив продолжать заниматься любимым делом и жить, достойно содержа семью. Он


Под стук колес

Из книги О ВРЕМЕНИ, О ТОВАРИЩАХ, О СЕБЕ автора Емельянов Василий Семёнович

Под стук колес В купе я один. Под стук колес начинаю слегка дремать, и в памяти, как на экране кино, проходят одна за другой картины прошлого.Старый вагон поскрипывает, а колеса ритмично стучат – тук, тук, тук. Мне казалось, что это телеграфный аппарат на бесконечно длинной


Дверь

Из книги Память о мечте [Стихи и переводы] автора Пучкова Елена Олеговна

Дверь Когда она вошла, Мне показалось, что не затворится вовеки дверь. Не затворила дверь – она, она — И в дом морская хлынула волна, И заплескалась – не сдержать теперь. Когда она ушла, улыбки свет Угас навечно — Всюду черный цвет, И закрывалась дверь за нею


Под стук колёс

Из книги О времени, о товарищах, о себе [ёфицировано, без иллюстраций] автора Емельянов Василий Семёнович

Под стук колёс В купе я один. Под стук колёс начинаю слегка дремать, и в памяти, как на экране кино, проходят одна за другой картины прошлого.Старый вагон поскрипывает, а колеса ритмично стучат — тук, тук, тук. Мне казалось, что это телеграфный аппарат на бесконечно длинной


Глава 26 Под стук колес

Из книги Елена Блаватская. Интервью из Шамбалы автора Бурдина Анна

Глава 26 Под стук колес В поезде всегда приятно почитать, пожевать или без устали смотреть в окно, развязывая узелки в нитях своей памяти. И вновь вокзальная суета, носильщики, запах железнодорожных вагонов, тесное купе, случайные попутчики, вагон-ресторан, мелькающие


Под стук колес

Из книги О времени, о товарищах, о себе автора Емельянов Василий Семёнович

Под стук колес В купе я один. Под стук колес начинаю слегка дремать, и в памяти, как на экране кино, проходят одна за другой картины прошлого.Старый вагон поскрипывает, а колеса ритмично стучат — тук, тук, тук. Мне казалось, что это телеграфный аппарат на бесконечно длинной


Стук

Из книги Виктор Цой и его КИНО автора Калгин Виталий


10. Мат, блат и стук

Из книги Записки «вредителя». Побег из ГУЛАГа. автора Чернавин Владимир Вячеславович

10. Мат, блат и стук В Соловецком лагере существует поговорка, что три кита, на которых держится лагерь, — это мат, блат и стук.Мат — это непристойная брань, доведенная в лагере до высшей виртуозности и получившая необыкновенное распространение. Ругаются заключенные и