Противостояние

Противостояние

В час Рака на горе Мартирет заиграл небесный рояль. Девочки в белых чулках и просвечивающих на солнце платьях вышли из городских ворот и вошли в лес. Их лёгкие фигурки, попадая в столбы света меж деревьями, освещались двойным солнцем неба и оживлённой красоты. Золотые волосы их, казалось, оплели весь лес, и звёзды, покинув ночь, спустились ниже крон деревьев, сверкая то из-за одного ствола, то из-за другого.

Я, в страхе быть замеченным, крысиными шагами крался вдоль шпалеры приземистых деревьев с твёрдыми глянцевыми листьями. Стройность видения не давала мне уползти в глубь леса, и каждую минуту я рисковал быть схваченным стражей у ворот.

Одна девочка совсем рядом подняла ногу и, прыгая на другой, стала вынимать колючку, прорвавшую чулок и окрасившую края его в алый цвет. Она, не ведая того, приблизилась ко мне, и я попятился задом, упал, вскочил бежать, но утробный грохот барабана и рёв труб приковал меня к белому камню, о который я споткнулся посреди поляны жёлтых цветов. Со всех сторон на меня надвигались страшные рожи, переплётённые нестерпимым зноем медных труб, а моё тело бессильно простёрлось на подиуме, который через минуту должен был омыться моей кровью. Выбросив ноги прямо в их надутые щёки и, прядая, как бык на живодёрне, на четвереньках я пересёк поляну, но, не рассчитав направления, головой ударился о пенёк…

С усилием я открыл глаза и, качаясь, встал на ноги. Ветер трогал дерзкой рукой стриженые волосы на голове и разбрасывал кучу листьев под ногами, которая минуту назад была моей постелью. Вокруг шелестел зелёными губами лес, и его бесконечный хребет скрывал от меня мир. Я, словно древний охотник, провёл ночь в лесу, сжимая в руке камень — единственное оружие, а подушкой мне служили сны… Я улыбнулся и поднял руку ко лбу, и рука, скользя по подбородку, стёрла улыбку. Я вспомнил чьи-то смертно закатившиеся глаза, хруст дерева и кости, собачий, а не человечий визг, мою руку, сжимающую ножку табуретки…

Вчера я убил человека. И этот человек был такой же солдат, как и я. Впрочем… не такой.

Валентин имел обыкновение думать, что сержанты — это что-то вроде пророков в нечистой толпе язычников-новобранцев. Странно, но как я понял, эта привилегия считалась справедливой с бог весть каких времён. Обычно сержантами были те, кто прослужил больше года или закончил специальную школу, но так или иначе все они были людьми, искушёнными в практике того, что называют военной службой. До прихода сюда мы имели свои жизни, убеждения, но здесь всё это оказывалось ломом и кучей мусора. Сержанты учили нас новой жизни. Просто не верилось, что когда-то они были такими же, как и мы. И рьяно им помогали «старики» — солдаты, как и мы, только служить им оставалось несколько месяцев. Офицеры мало значили в наших взаимоотношениях, и, по сути дела, мы редко пользовались их вниманием. После утреннего развода, они исчезали из нашего поля зрения, и на сцене хозяйничали сержанты. Впрочем, кое-что у них было разное, но единило одно — правила игры в фельдфебеля, и они все их принимали безоговорочно.

Когда я терял веру в себя и надеялся только на худшее, мне казалось, что я могу стать таким же. И я даже ловил себя на мучительном желании унизить кого-нибудь, приказать, крикнуть. Что делается с людьми, когда они становятся солдатами, трудно объяснить разумными словами. Здесь нужен язык инстинктов, который я понимал на какой-то стадии школьного детства и полностью утратил ключ к нему сейчас. Ссора началась с пустякового разговора о масле, которого в то утро мне не досталось при делёже. Картина наших трапез — это самостоятельное зрелище в ряду многих уродливых явлений военной жизни. И тут я положу больше красок. Эти тёмные утра и колонны, марширующие по мокрой грязи дороги к ярко освещённой двери столовой, короткая команда, и мы толпимся у её зева, всячески стараясь ворваться первыми. Иногда, если шум наших шагов бывал слишком слаб в шорохе зимнего утра, нас возвращали, и мы по три-четыре раза подходили к заветной двери и опять уходили от неё. В такие моменты лучше не сосредотачиваться на ненависти к кому бы то ни было. Нужно просто смотреть на ноги впереди и стараться не сбиться с шага. В столовой — длинном мрачном помещении с четырьмя колоннами посредине, темно и шумно. На столах дымятся помятые алюминиевые баки с кашей или какой-нибудь помоеобразной фантазией военного повара. Делёж добычи: первыми берут сержанты и старики, они же по мере возможности вылавливают редкие куски мяса, попадающиеся в вареве. Последним берёт шелуха, вроде нас, новобранцы и всякие неуважаемые и случайные личности. Масло делит один из старичков, и его квадратики приводят мысли к математике, вернее к алгебраической прогрессии, настолько первый кусок отличается от последнего. Тюремная практика. Откуда её набрались двадцатилетние мальчишки. А в то утро обо мне просто забыли. Я заготавливал посуду, впрыгнув в парной ад судомойки, так как мойщики обычно сами не справлялись с угрожающим количеством грязной посуды после одной смены. А когда я вывалился из грязного её окошка с десятком недостающих ложек, всё было кончено. За столом я ничего не сказал, но в казарме, увидев, как Валентин снова принялся за еду, отобранную накануне из посылки у одного из нас, сорвался. Я говорил дикие слова и вывел всю казарму из состояния задумчивой отрыжки. Мне мерзко вспоминать наши лица во время этой свары из-за пятнадцати граммового кусочка масла.

Я был неправ. Слишком я интеллигентен для такого времяпровождения, и хотя он ударил первым, я не должен был отвечать. Этот хриплый визгливый крик смерти превратил массу зелёных пятен одежды и затылков в одно лицо. А я, объятый тоской и ужасом от неестественности случившегося, бежал по солнечным аллеям военного городка, по лесу до самого вечера.

Где я теперь? Наш полк затерян в лесах так же прочно, как белка на вершине могучего дерева. Белка… Я расскажу о ней. Окна нашей казармы выходят в лес сквозь редкую колючую проволоку ограды. Днём мы спим, а ночами сидим в бункерах на смене, и жизнь наша сливается с ритмом жизни животных в гриве зарослей этого уголка земли. Мы не чувствуем укусов сотен тысяч комаров, дожди кажутся нам редкими брызгами, а небо — не тем небом, что было дома. Иногда во время сна в постели бывает страшно холодно, и зимой в занесённой доверху казарме можно безнаказанно хранить мороженое мясо. Но сейчас я вспоминаю свою железную кровать с поролоновым тюфяком почти с нежностью. Как вернуться в прежнее состояние сонного оцепенения? Как? Вернуть бы стрелки дня на десять часов назад. Или превратиться в птицу, белку, во что угодно, только не в солдата. А белка действительно была. Я хотел подарить её одной девушке, с которой познакомился в соседней деревне.

Ах, знаете, что такое женское лицо, руки, платье, когда целыми месяцами видишь бетонные перекрытия убежища и глупые стрелки приборов на пульте…

Если снова нам придётся

Выйти в путь-дорогу,

У солдата всё найдётся…

Однажды к нам ходила девушка из этой самой деревни. Она приходила к одному солдату, но мы все считали себя причастными к её появлению. Это был праздник нашего батальона. Нас сводила с ума её белая фигура, скользящая в зелени листьев. Мы с напряжением наблюдали за игрой теней в коленях идущей девушки, как она нагибалась над цветком, и лишались сна во время дежурств.

Мы были грубы, и насильничали друг над другом, как древние римляне над своими рабами. Нашу жёсткость отшлифовали мы сами. В конце концов, когда кому-то приходилось десятый раз за день мыть грязный пол в туалете и прочищать засорившуюся трубу канализации, он старался свалить эту работу на низшего. Если тот не подчинялся, возникала драка. Впрочем, драки возникали повсюду по любому незначительному поводу. Помню, как однажды зимой «старик» ударил в столовой бачком по лицу новобранца. Выбил ему зубы и сломал челюсть. Потом все снежные дорожки в городке были залиты его кровью, и мы молча топтали её по пути на обед. Как потом выяснилось, этот несчастный взял без разрешения с чужого стола кусок чёрного хлеба, за которым поленился пойти в хлеборезку.

Мы, как звери, огрызались друг на друга, и наши распри иногда подсвечивали золотом своих погон офицеры. Так, однажды нам пришлось не спать одну ночь из-за обыска, устроенного ими в виде профилактики.

На время нас мирили воспоминания о женщинах. Впрочем, эта тема делила первое место с мелодией притеснений и драк. Видели бы вы наши глаза и лица, когда мы освобождались от своих некогда тайных, а теперь слишком явных от тоски и безысходности переживаний по женщинам. Женская душа нас мало интересовала. Её тело, груди, бёдра — вот о чём тосковали солдаты под пение и гудение аппаратов глубоко в земле. В конце концов эти разговоры становились навязчивой идеей, бредом, которого ждали и не могли дождаться. Были у нас неоспоримые специалисты по всевозможным формам любви, и та мелочь, что женщин они не видели уже по полтора года, отнюдь их не смущала. Их грубая вера в то, что любовь берётся силой, заразила и меня. Ведь невозможно оставаться здоровым в доме для умалишённых.

Я вспоминал ту, которой хотел подарить белку, и удивлялся, почему был так непростительно вежлив и сыр в последнюю встречу. А однажды мне приснилось продолжение мимолётной сценки на базаре. Я стоял около прилавков с повязкой патруля. Какая-то девчонка с толстыми белыми ногами лениво покупала огурцы. Я пристально смотрел в её сонное лицо, и нравилось оно мне до исступления. И я вырвал у неё из рук эти глупые огурцы и прямо посреди базара опрокинул на землю сонную девчонку с толстыми белыми ногами. Я сорвал с неё платье, и, когда она попыталась закрыться руками, заорал: «Смирно». И я кричал «смирно» до тех пор, пока не проснулся. И только потом, днём, я вспомнил, что ещё я бил её по щекам, когда она пыталась пошевелиться.

Сны оживились реальностью содеянного, и, возвращаясь к сегодняшнему дню, я нахожу себя на краю зелёного леса с тяжёлым камнем в руке. Я с ожесточением колочу им по другому камню, вросшему в землю. Да, на какой-то момент я здорово озверел. Я стучал камнями, как заведённый, и повторял без конца: «Как бешеных собак, как собак, собаки». Потом я устал, и, размазав пену, выступившую на губах, повалился лицом в траву.

И вновь раздался гром медных труб, как будто их музыка настигла меня, прорвав пелену сна. Я вскочил на ноги, над землёй по очернённым тучами небесам неслась гроза, и, не зная, зачем и куда, я бросился бежать. Ветви хлестали меня по щекам, капли дождя застилали глаза, и я остановился по пояс в мокрой траве, окаймлявшей маленький лесной пруд. Дождь кончился, а в том месте берега, где травы не было, на коленях стояла девушка, рукой пытаясь дотянуться до лёгкой косынки, качающейся на тёмной воде. И раздвигая высокие стебли трав, булькая сапогами, я пошёл к косынке.

Теперь я уже не уверен в том, что я её встретил. Но это не важно. Видение настигло меня в нужный момент. Оно протянуло мне руку, и мою потрясённую убийством душу заполнило её лицо. Наверно, тогда меня охватил сильнейший приступ раскаяния потому, что я дрожал и вёл себя вообще необыкновенно. Она отряхнула мокрые листья с коленей и, поднявшись, со страхом смотрела, как я выходил из воды. Её протянутая рука упала, и, предупреждая её бегство, я умоляюще крикнул: «Постой, я прошу тебя, остановись!» Она помедлила, а потом спросила: «Ты ведь не пьяный?» И бешено хохоча, я отрицательно мотал мокрой головой. «Нет, нет, я не пьян, я убийца…»

Химеры русских озёр! Это вы запутали голову одной маленькой девчонке. Это ваши синие рожи по утрам и красные тени на закатах позволили ей за полчаса простить человека, отнявшего жизнь у другого, и попытаться дать ему оправдаться. Ведь так просто ей было убежать. Солнце садилось за горбатую землю, и я понимал, что мне нужно вернуться назад, пока дорогу помнили ноги. Но она сказала: «Лучше иди завтра». И уже в темноте повела меня к сараю на краю деревни. А было в той деревне восемь домов и одна улица. Я лёг в углу на сено, и меня обступили лица утреннего взрыва. Но, к моему удивлению, они утратили свою вещественность и были словно фиолетовые сны в заброшенном чулане. А не успели они растаять и вовсе, как я почувствовал, что она вернулась. Наверное, она пришла ночью в сарай в первый раз. Не знаю, что ей привиделось в её спокойной кровати, но моё убийство развеяло её сны. Наверное, она пришла, потому что в моих глазах опрокинулся добрый старый мир. И колёса его сломанной телеги ещё медленно кружились в моих зрачках. Я со своим лицом профессионального херувима был убийцей, и эта состоятельность мучила её необыкновенно. То, что раньше казалось залётной невозможностью, сегодня поражало почти что обыденностью. И множество её желаний и ожиданий ожили неожиданно в скрипе двери ветхого сарая. С людьми, тонко осязающими жизнь, но ещё не раскрывшимися под её солнцем, такая потеря направления случается часто. Я сам испытывал её много раз и страдал, когда причаливал к чужому берегу. Она легла сначала далеко от меня, а потом ближе, и я чувствовал, что её горячее платье надето на голое тело. Так просто было сдвинуть глупую материю на её мальчишеских бёдрах. Но я скорее бы утопился в пруду, чем сделал это.

Можете вы понять, что такое грязь от земли до неба? Утром я убил человека, а за два дня до этого был свидетелем другого мерзкого преступления, совершённого моими товарищами.

Я стоял в карауле в тот вечер и видел, как они привели несчастную в дежурку. Рядом с нашей частью через поле стоял старый кирпичный особняк в два этажа ростом. Раньше это была чья-то мирная и удобная усадьба, но теперь окна дома прикрывали грязные решётки, и размещался в нём сумасшедший дом. Некоторые из его обитателей свободно разгуливали днём по двору и даже за воротами. И вот одну из таких «свободных» женщин привели к нам, заманив конфетами. Я часто видел её раньше и хорошо помнил, что это была молодая женщина с безвольным и тупым лицом, очень неопрятная и почти наголо стриженная.

Я стоял в карауле и видел, как по очереди заходили в дежурку мои товарищи. Они предлагали и мне, обещая постоять за меня, пока я займусь «дурочкой». Почему я отказался? Ведь я чувствовал, что днём позже, но я упаду. Не всё ли равно, когда. Войти в комнату, где лежит женщина, не остывшая от содроганий двадцать пятого мужчины и стать двадцать шестым… Что может быть проще. Мне было ужасно приятно чувствовать себя опустившимся ниже возможного. Я мог бы таким выйти на улицу и идти за бухой потаскушкой с кривыми волосатыми ногами, и потом где-нибудь возле мусорного бака ласкать её привычное ко всему вымя. Да, я это мог. Но грудь девушки, лежащей рядом, была для меня святыней. Табу. Даже если бы я сумел поднести к ней свою нечистую руку, я бы не смог дотронуться до неё. Наши объятия были бы богохульством, и когда я осознал это, настал час очищения и слёз.

Утро открыло мои глаза под новым углом, а спящую рядом со мной девушку я воспринял как ожившую богоматерь. Вся злоба прошлого дня, прошлых дней и месяцев, вся грязь и вонь опали и рассыпались в ничто. «Всё будет хорошо», — шептал я, выбираясь из сарая и унося в себе портрет богоматери, спящей на соломе. «Всё будет хорошо», — кричал я во всё горло, прыгая через кусты и поваленные деревья в лесу.

Мне думается, в том, что я вновь попал на знакомую военную дорогу, участвовал какой-то дух. Я был за много километров от своего полка, и вот до нашего бункера осталось сто шагов.

Сначала меня поразила тишина.

Молчали дизели подстанции. Из линейного зала не слышались выкрики команд по радио. Я хотел было идти сразу к командиру с повинной, но, поддавшись искушению и любопытству, дёрнул дверь радиорубки, где должен был дежурить сегодня мой друг Виктор. Открыв дверь, я вздрогнул всем телом и инстинктивно подался назад. В рубке яростно горел обычный и аварийный свет, а на полу совершенно голый лежал Виктор. Его одежда валялась тут же, разбросанная по углам. В рубке, в общем, был порядок, только сорвано со стены расписание работы в эфире. На холодных ногах я подошёл к лежащему на животе со свёрнутой набок головой человеку и встретил взгляд его мёртвых глаз. Вздрагивая и озираясь, я запер на засов дверь и стал осматривать помещение, но ничего, объясняющего этот ярко иллюминованный кошмар, не нашёл. Тогда я повернул труп на спину. Лицо и грудь его были не тронуты, а весь живот и бёдра в синих, с запёкшейся кровью, царапинах и бороздах, словно хищный зверь драл когтями и зубами. На месте признаков его пола была сплошная каша лоскутьев кожи и слипшихся от крови волос. Меня сверху донизу пронзил порыв озноба, и я выпустил плечо истерзанного друга. Он глухо распластался в неудобной позе, а я стоял под дверью, смотрел на него и не решался выйти в коридор.

В спальном помещении смены было темно, и на четырёх перевёрнутых и растоптанных койках лежало трое солдат с теми же следами насилия, что и в радиорубке. Стены этой комнаты, покрытые брызгами крови и какими-то мерзкими бурыми пятнами, вызвали во мне чудовищный приступ тошноты, и, спотыкаясь, я бросился в угол. Облегчив желудок, я начал сознавать случившееся, и тут впервые обратил внимание на запах. В воздухе витала сложная комбинация различных струй, но одна явно выделялась, приятная и раздражающая нервы, словно откровенный запах… чего? Я шевелил ноздрями и ушами, пытаясь разгадать его, и вот ясно различил в нём какие-то звериные и ядовитые ноты. Три исковерканных тела в синем свете ночной лампы усмехались жуткими улыбками разбросанных, как попало, рук и ног, и, чувствуя, что у меня снова немеют губы, я выбрался наверх, к солнцу.

Наверху ровно синел светлый летний день, и ветер лениво перебирал медвежьи лапы сосен. И ничего грозного в окружающем меня мире я не заметил. Увиденное при синем свете внизу показалось мне мимолётным бредом, и вообще, может быть, начиная с драки, я сплю? Со всхлипом я провёл ладонью по лицу и зубами впился в кожу руки. Что это? Эпидемия или нападение каких-то лесных животных. Я таращился в блестящее от синевы небо и ничего не мог понять. И тут я увидел венок из одуванчиков, лежащий рядом с дверью в подземелье. Я поднял его и стал вертеть в руках. И вдруг опять ударил этот тяжёлый, раздражающий нервы запах. Но теперь он был только один и во всей своей силе. Я поднёс венок к лицу и понял, что запах от него. Меж завядших жёлтых цветов изогнулся длинный чёрный волос, словно змея в зарослях. И, повинуясь внезапной смене ощущений, я отбросил венок далеко от себя и вошёл в бункер. «Что они там, с ума посходили», — бормотал я, шагая по коридору, и, словно наркоман, жадно вдыхал льющийся навстречу ток кровавой тайны. На этот раз мне повезло сразу. В комнате дежурного по связи офицера раздавалось какое-то бормотание. Я ударил ногой по двери и, перешагнув через труп лейтенанта у порога, всё в том же синем свете разглядел Никиту Зайцева. Это был здоровенный толстый парень, вид которого вызывал в солдатах, обалдевших от подземной скуки, желание поиздеваться. Несмотря на его размеры, он был безобиден, и этим несколько снимался трагизм творимых над ним насмешек. Мне запомнилось, как в какой-то день ровно через каждый час двое солдат стариков переворачивали его вверх ногами. Это называлось «стать на уши», а он в этот момент должен был трижды громко крикнуть: «Мама, роди меня назад». Сначала мы все хохотали, как помешанные, и он с нами тоже. А к концу дня смеялись только двое его мучителей. Теперь кучей распустившегося без одежды мяса он лежал в углу на боку, сунув обе руки между толстых ляжек. Кожу его во многих местах покрывали круглые чёрные пятна, словно следы укусов или… «зверских поцелуев», — подумал я. Он с ужасом смотрел на меня, а из-под него медленно выступал край лужицы чего-то тёмного. Но, видимо, пересилив боль, он узнал меня, единственного, кто не пытался причинять ему неудобства в жизни. «Слушай, — сказал он каким-то сухим и скрученным голосом, — эти бабы где-то тут, рядом. Ты разве не встретил их?» Я оглянулся и, спиной придавив дверь, сказал: «Я ничего не знаю, что тут произошло. Вы что, спятили все тут?..» Он вытащил из коленей одну руку, пальцы её были перемазаны кровью, и, глядя на неё, заплакал. «Она оторвала мне х…, — бормотал он, — а меня осенью ждёт Эмма». И он скулил про свою осень и Эмму без конца. Я начал дрожать мелкой дрожью. «Кто она?» — наконец спросил я. «Не знаю, — продолжал хлюпать он, — они появились утром, человек двадцать. Как раз после того, как ты хлопнул по башке этого идиота Валентина. Я был в коридоре, хотел выйти наверх. Смотрю, дневальный у входа лежит со стрелой в горле, потом увидел, что это у них луки были. Я обомлел, конечно. Выглянул наружу, а они как раз капэпэшника проволокли и что-то с ним делают. Сапоги только в разные стороны полетели. А одна вдруг увидела меня, и они все сюда кинулись. Я успел закрыться здесь и слышал, как орали все наши, когда они их грызли. Потом под моей дверью одна стала скрестись, и вдруг, то ли дым, то ли туман какой-то пошёл, мне приятно стало. Думаю, чего это я, дурак, заперся. Открываю дверь, а она, как змея голая, входит, смеётся. Волосы чёрные, губы розовые, и, в общем, подхожу я к ней сам и начинаю целовать, а она меня тоже. Потом повалила на пол, одежду снимает. Я ей ещё помогаю, идиот. Сняла всё, целует меня в грудь, в живот, а потом как хватит зубами, и, словно собака, давай драть. Я и пальцем не мог шевельнуть, а она рычит и грызёт. Только сейчас очухался, когда ты пришёл». И тут же он опять вспомнил, что с ним случилось, и запричитал: «Что мне делать, что делать теперь, ведь меня осенью Эмма ждёт». «Послушай, — умоляюще вопросил я, — кто-нибудь им сопротивлялся?» Он долго молчал от слабости, а потом забормотал: «… выстрел или мне показалось, от них шёл такой запах, а они, сволочи, голые. Кто же тут сопротивляться будет? Перед тем, как я открыл дверь, мне из ЛАЗа звонили, сказали, что к нам такие девочки пришли!» И тут он потерял сознание. Я не сомневался, что он умрёт, и считал, что в подобной ситуации это для него лучше, чем остаться жить, поэтому я даже не пытался помочь ему. А вернее всего, пересиливая «их» запах, я испугался, но, взяв в руку железный прут, вышел в коридор. Шагая сквозь гулкое чрево шахты, я уносил в памяти два лица, исчезнувших в пустыне.

Офицера я тоже хорошо знал. Как-то весь воскресный день я и человек пять моих товарищей проработали у него на огороде. Мы сгружали навоз, копали канавы, сколачивали покосившийся сарай. Вечером, едва живой от усталости, я рухнул в кровать, за что был наказан утром, так как не подшил воротничок и не вычистил обмундирование. Воскресенье я хотел просидеть в библиотеке, но солдаты редко отдыхали в такие дни. После того как мы рассчитывались с дежурством и уборкой казармы, право на нашу энергию перехватывали семейные дела офицеров. А часто они оказывались гораздо важнее службы. Однажды целую неделю я с утра до вечера оклеивал новыми обоями комнату своего командира. А перед этим трое солдат два дня днём и ночью освежали её электрооборудование. Мы выполняли и более сложные задачи. Так, мне с одним «солдатиком» пришлось присутствовать при интимной ссоре начальника штаба со своей женой. Мы выполняли роль аварийного тормоза и должны были, согласно предварительной инструкции этого офицера, не дать ему избить или пристрелить богохульствующую подругу. Да, много удивительных поручений выполняли мы по приказу почти что любого встречного офицера. Вот их примерный перечень:

1. Кража труб с соседнего завода для нужд части.

2. Ремонт аквариумов, телевизоров, стиральных машин, магнитофонов, автомашин, велосипедов.

3. Автоматизация отхожего места в квартире одного подполковника.

4. Избиение любовника дочери командира части, оскорбившего честь сей девы.

5. Игра на различных инструментах и пение в честь свадьбы офицерской.

Я шёл и думал обо всём этом, начисто выключившись из сегодняшнего дня, и никак не мог понять, почему так нелепа и безобразна жизнь людей, окруживших меня с недавних пор.

Увидел я её на подстанции. Её убило током, как и солдата, на которого она бросилась сзади. Из-за дизелей в зале стоит страшный шум, и этот парень ничего не слышал из того, что происходило в остальных помещениях, и, открыв заграждение высоковольтных шин, что-то пытался измерить. Разбитый прибор валялся у них под ногами. Вероятно, от толчка в спину он обеими руками схватился за шины. Когда они оба умерли, вскоре остановились моторы, смерть разжала его пальцы, и они упали на пол.

С холодным ужасом и любопытством рассматривал я женщину-дьявола. У неё были длинные волосы и не чёрные, а светлые, даже с золотой искрой. Тело с блестящей желтизной, крепкое и упругое. Я так и не дотронулся до неё пальцем, но глядя на её, почти не смятые головой солдата груди, белые страшные зубы и слегка орлиный нос, чувствовал, какая могучая сила была скрыта в этом поражённом существе. Рядом с ней валялся лук. Да. Да. Настоящий лук с тетивой из каких-то прозрачных нитей, свитых в жгут. Запах, исходящий от неё, кружил мне голову, и я страшным усилием преодолевал желание прикоснуться к ней губами. Я смотрел на ее оскаленный рот, широко раскинутые ноги, и пена пузырилась в углах моих губ. Это было словно наваждение. Шатаясь, я ушёл от них.

Я стоял на пороге бункера, вцепившись рукой в бронированную дверь, и воспалённым взглядом следил за уходящим солнцем. Мне было трудно разобраться в происшедшем, но ещё труднее оказалось решить, как поступить дальше. Смена из городка должна была прийти через два дня. Идти в городок через леса, где наверняка бродят эти чудовища? Зачем идти?

Я вернусь в свою казарму и, если меня оправдают, буду служить до следующего взрыва, до следующего удара табуреткой из-за кусочка масла. Но разве оправдывают убийцу? Тогда мне придётся начинать сначала почти то же, что и было, только сменив одежду и лишившись последних остатков человеческих прав. Во мне ещё свежи сто двадцать часов гауптвахты за сон в наряде. Это была тюрьма, а надзирателями — солдаты, те же самые зелёные солдаты. Но как они вжились в роль. Как мучительно действовали их окрики и пинки! По утрам производился развод на работы. Нас выходило десять человек и по приказу капитана, начальника Г., нам выносили девять лопат. По команде мы должны были расхватать эти брошенные нам заступы, а десятому, не завладевшему им, добавлялся день ареста. Наши конвоиры хохотали, как сумасшедшие, когда мы впятером, вчетвером набрасывались на одну лопату. Они смеялись, а мы ненавидели. Впрочем, наша ненависть не имела выхода, так как даже увольнялись эти подонки раньше нас на месяц, специально во избежание мести и случайных встреч с нами.

И вот, как птица, во мне промелькнула смутная догадка. Этих женщин каким-то образом родили мы, солдаты, поставленные в нечеловеческие условия, запертые в бетонных кубах, под синим светом аварийных ламп, жестокие и злые, мечтающие о женских поцелуях.

Я не хотел спускаться больше вниз и побежал к будке КПП. Перескочив шлагбаум, я разбил кулаком окно будки и трясущейся от нетерпения рукой набрал номер городка. Не отвечали долго, а потом трубку сняли, но я ничего не слышал. Я вжимал мембрану в самую барабанную перепонку, и вдруг различил дальний шелест, словно бы шорох чёрных жёстких волос. Раздался какой-то птичий звук, и ясно я различил знакомый дурманящий запах, идущий из телефона. Я бросил трубку, а она закрутилась на длинном шнуре возле стола, и вышел на дорогу.

Я заметил эту странную звезду уже ночью. Она как будто заслонила все остальные небесные пятна, и я, присев на камне возле дороги, наблюдал за ней. Звезда дрожала и переливалась магнетическим светом, и мне показалось, что хотя я продолжаю сидеть, в то же время каким-то образом зашагал по воздуху и исчез в чёрном беззвёздном небе, а у оставшегося на камне закружилась голова, и он, повалившись наземь, лежал без мыслей и движения до утра следующего дня.

Я как будто упал с кровати ночью. Дорога была всё та же, но теперь её покрывал не асфальт, а голубоватый искрящийся песок. В фиолетовых клубах пыли ко мне приближалось шествие сумасшедшего карнавала. Я ничего не мог разобрать и шёл как в бреду, уцепившись за соломенные волосы несомого кем-то чучела. И мы пришли в тёплый вечерний город. Он весь состоял из башен и мостов, распахнутых настежь дверей и окон. По улицам ходили девушки в белой одежде с маленькими золотыми крыльями за плечами и некоторые из них несли факела. С самой высокой башни города играл неведомый оркестр, и его смутные струи проникали прямо в сердце. Я шёл по переулкам, увитым серпантином, и встречные хлопали меня руками по спине и кричали что-то дружески. «Что это?» — спросил я у девушки с прозрачными крыльями. «День противостояния, разве ты забыл?» — крикнула она, и толпой масок её унесло в сторону. Я шёл дальше и попал во двор, в котором родился и вырос. Теперь в нём шёл век любви, и многие из тех, кого я видел в окнах, были мне знакомы. Чьи-то руки втянули меня в хоровод цветов и закружили по улицам. Когда вращение достигло скорости света, начали двигаться звёзды на небе. Они приближались и рассказывали каждая свою историю.

На многих из них, как и на той, где я танцевал сейчас, человечество жило в согласии с собой и природой. Но некоторые освещались багровыми цветами пожаров, и тогда с неба шёл дождь, смешанный с кровью. Я кружился, хохотал, голову мою и одежду вымочил липкий красный дождь, а печаль рвала душу. Не было мне места в этом городе. Звезда убийц узнала своего. Я кружился один, а испуганные маски безмолвно расступались передо мной, и люди во всём городе отворачивали в сторону лица.

Но звезда убийц не покинула меня. Она бросила под ноги веер оранжевых лучей, и, взойдя по ним, я оказался в стране коричневых гор. Вдали разливалось подводное сияние. То был храм. Крыша его светилась изнутри и как будто клубилась, сотканная из бурого тумана. На лугу возле храма, покрытом ровной чёрной травой, кружился хоровод. Это девочки и юноши, которым исполнилось пятнадцать лет, танцевали обнажёнными вокруг костра, пожирающего чучело, от которого остались одни маленькие золотые крылья. Хоровод состоял из двух колец. Внешнее — плясали юноши, а внутреннее — девушки, на волосах каждой лежал венок из одуванчиков. Их лица были дики и восторженны. Они сосредотачивались на чём-то тёмном и зверином, и я слышал головокружительный запах смутных желаний, донёсшийся до меня с пеплом костра. Это был жестокий танец. Седые убийцы-матери сидели вокруг хоровода и криками вздымали исступление танцующих. Две сморщенные и ужасно костистые в своей наготе мегеры ввели в центр круга света и движения кого-то с длинными светлыми волосами и, перерезав ему горло, окропили свежей кровью своих детей. А они кружились всё быстрее и стремительнее. Нестерпимо сверкали их гибкие желтоватые тела, и руки выгибались и трепетали, словно крылья, к планете, в которой я узнал свою родную и проклятую Землю. И я понял, к какому полёту готовились они. Сорвав с себя покоробленную кровью военную куртку, я ворвался в круг и, обжигаясь о длинные языки пламени, стал топтать костёр ногами, и, размахивая одеждой, бил костяные головы старух. С визгом девушки исчезли, а матери и юноши растерялись только на минуту. Жадной толпой эти твари бросились на меня, но, мелькнув перед самыми их лицами подошвами сапог, я внезапно взмыл в небо. Обхватив за плечи, меня несла в утреннее небо девушка с прозрачными крыльями, и только в свете зари я узнал её лицо — богоматери на соломе. «Это ты!» — крикнул я, и вдруг полетел вверх тормашками. Земля с воем извивалась, приближаясь в моих помутившихся глазах. А я, не понимая, куда и кому кричал: «Я узнал тебя. Это ты, ты спасаешь меня…» Я летел вниз, и вышло смущённое солнце. Я обрадовался, закричал ему. Радость распирала грудь. Я обладал любовью всего мира, добротой и счастьем. Как спущенную пружину меня сотрясала страшнейшая дрожь удовлетворения, и в тот момент, когда радость достигла силы боли, я коснулся земли.

Было бы утомительно описывать моё возвращение домой, после того, как я очутился утром на дороге. Я вернулся в свой родной город. Самое странное было то, что никто не вспоминал, откуда я пришёл. Все как будто забыли о том, что где-то в лесах, болотах, внутри скал и глубоко под землёй сидит множество людей. Я осторожно пытался заговаривать об этом, но везде наталкивался на вежливое недоумение. В конце концов я смирился. Пусть те, забытые нами в подземельях, зелёные ангелы смерти и насилия, уйдут из моей жизни, раз они уже ушли из жизни планеты. Да и жизнь, действительно, стала как будто чище и разумней. Раньше я никогда не читал книг и газет. Их напыщенная глупость раздражала и мучила меня, но теперь, заглядывая в них, я удивляюсь. Они поумнели и стали любопытными. Я иду по солнечным улицам моего летнего города и совсем не вижу военных. Они канули. Их царство оказалось многовековым бредом. И теперь он кончился. Для меня же он кончился только сегодня. Я шёл через мост, и возле перил над водой увидел парня и девушку. Они залились в таком симпатичном поцелуе, что многие прохожие вместе со мной любовались ими. Но вот я увидел их лица и ошибиться не мог. Я запомнил их, лежащих на полу подстанции, подробно, как своё лицо. Это были убитые током солдат и женщина с луком, душившая его. И проходя мимо, я улыбнулся им и снял шляпу. А они махали мне руками, и золотые волосы девушки метнулись по ветру в мою сторону. И до меня донёсся как будто знакомый, но совсем неизвестный мне ещё запах весенней любви.

1976 г.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Глава 6. ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Из книги Конструктор С. И. Мосин автора Чуднов Гавриил Михайлович

Глава 6. ПРОТИВОСТОЯНИЕ Ситуация перед испытаниями магазинных винтовок сложилась довольно необычная. Если с Мосиным все ясно, он был на тот момент самым способным и продуктивно работавшим русским изобретателем в области стрелкового оружия, то Наган… Ведь в самой


Противостояние

Из книги Фабрика здоровья автора Смирнов Алексей Константинович

Противостояние Жадность, по-моему, вполне уважаемое и естественное чувство. Оно свидетельствует о любви к жизни, о желании вцепиться в эту жизнь и не разжимать челюстей. В ту, какая есть, потому что с другой будем разбираться в другое время и в другом месте.Вот был у меня,


Противостояние

Из книги Лев Рохлин: Жизнь и смерть генерала. автора Антипов Андрей

Противостояние Жадность, по-моему, вполне уважаемое и естественное чувство. Оно свидетельствует о любви к жизни, о желании вцепиться в эту жизнь и не разжимать челюстей. В ту, какая есть, потому что с другой будем разбираться в другое время и в другом месте.Вот был у меня,


ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Из книги Записки контрразведчика. (Взгляд изнутри) автора Удилов Вадим Николаевич

ПРОТИВОСТОЯНИЕ К концу второго дня штурма командование группировки решило наконец сделать ставку на гвардейцев 8-го корпуса и их командира.Другого выхода к тому времени уже не было.Второй этап операции федеральных войск в Чечне - штурм Грозного, имевший кодовое название


ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Из книги Керенский автора Федюк Владимир Павлович

ПРОТИВОСТОЯНИЕ Если описанные ранее случаи из практики оперативной работы можно назвать тактикой, то заранее спланированная органами госбезопасности деятельность по перехвату каналов связи иностранных разведок, а также внедрение, или проникновение, в спецслужбы


ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Из книги Газданов автора Орлова Ольга Михайловна

ПРОТИВОСТОЯНИЕ Разговор по телеграфу с Керенским и "Львовым" не вызвал у Корнилова никаких подозрений. Выходя из аппаратной, он столкнулся с руководителем дипломатической канцелярии Ставки князем Г. Н. Трубецким. Тот вспоминал, что главковерх выглядел успокоившимся и


Противостояние

Из книги Теракты и диверсии в СССР. Стопроцентная раскрываемость автора Удилов Вадим Николаевич

Противостояние Не случайно Пуанкаре дважды выступил в Германии с лекциями о новой механике. Свое мнение по ряду вопросов, связанных с новой физической теорией, он хотел противопоставить тому освещению происшедшего в науке переворота, которое начало распространяться в


ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Из книги Против течения автора Морозова Нина Павловеа

ПРОТИВОСТОЯНИЕ Если описанные ранее случаи из практики оперативной работы можно назвать тактикой, то заранее спланированная органами госбезопасности деятельность по перехвату каналов связи иностранных разведок, а также внедрение, или проникновение, в спецслужбы


Противостояние

Из книги Моя небесная жизнь: Воспоминания летчика-испытателя автора Меницкий Валерий Евгеньевич

Противостояние В час Рака на горе Мартирет заиграл небесный рояль. Девочки в белых чулках и просвечивающих на солнце платьях вышли из городских ворот и вошли в лес. Их лёгкие фигурки, попадая в столбы света меж деревьями, освещались двойным солнцем неба и оживлённой


13. ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Из книги Стальные гробы рейха [HL] автора Курушин Михаил Юрьевич

13. ПРОТИВОСТОЯНИЕ Сейчас я хочу перейти к одной из самых щекотливых тем — противостоянию «МиГа» и «Су». Об этом много говорили, писали в прессе, но в то же время впрямую проблема нигде не была обозначена. Тем не менее противостояние двух фирм существует.Последние лет


ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Из книги Лавр Корнилов автора Федюк Владимир Павлович

ПРОТИВОСТОЯНИЕ На просторах Северной Атлантики немцами использовались в основном субмарины 7-й флотилии, базировавшейся на Сен-Назер, на боевых рубках которых красовалось изображение взбешенного быка, впервые появившееся на лодке Прина. Вспоминая Прина и других асов,


ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Из книги Влад Лиsтьев [Поле чудес в стране дураков] автора Додолев Евгений Юрьевич

ПРОТИВОСТОЯНИЕ Разговор по телеграфу с Керенским и «Львовым» не вызвал у Корнилова никаких подозрений. Выходя из аппаратной, он столкнулся с руководителем дипломатической канцелярии Ставки князем Г.Н. Трубецким. Тот вспоминал, что главковерх выглядел успокоившимся и


VII.I. Противостояние

Из книги Телевидение. Закадровые нескладушки автора Визильтер Вилен С.

VII.I. Противостояние Вскоре после новогодних праздников 1988 года на руководство «молодежки» стали оказывать давление со стороны Старой площади. В ЦК КПСС ведущие вызывали стойкое раздражение и ТВ-начальникам советовали сменить команду.Настойчивость и великолепные


Противостояние

Из книги Сталин и контрразведка автора Терещенко Анатолий Степанович

Противостояние В середине 80-х годов прошлого столетия Вилен Егоров покинул Главную редакцию Научно-популярных и образовательных программ, которую он многие годы создавал и которую вывел в мировые лидеры образовательного телевидения. Пришел новый руководитель. Я ему


Противостояние

Из книги автора

Противостояние Мы русские и пусть навек запомнит враг, Что лишь тогда встаем мы на колени, Когда целуем русский флаг. В. Абакумов К концу тридцатых годов прошлого века у Советской России было три главных внешних противника: страны Запада, в том числе Англия и Франция с