Железовут

Железовут

Переходя, как обычно, улицу, я вздрогнул от жестяного крика какой-то специальной машины с зелёной полосой на боках и рупором наверху, а благополучно добравшись до тротуара, вздохнул.

С дороги неслись новые вопли, и, обернувшись, я посочувствовал субъекту, корчащемуся под ливнем грохота, несшегося с крыши автобуса «безопасности движения». Торопливо огибая разинувших рот и встречных, я спешил добраться до высокой дубовой двери моей работы, потому что часы уже показывали девять. Спасительная дверь была всего в двадцати шагах, и я протянул было руку, как у самого уха голос, усиленный раз в двадцать сильнее обычного, гаркнул: «Куда прёшь? Не видишь, кран работает. Уйди в сторону». Я шарахнулся вбок и, подняв голову, увидел в пузырящейся белыми облачками синей бездне маленькую люльку с рабочими, белившими стены из пульверизатора. Это было так красиво, что я замер на месте от восторга. Они качались далеко в небе, паря над суетой дня, как гордые птицы… «Иди, иди. Чего стал», — прокаркал громкоговоритель, и, бросившись дальше, я захлопнул за собой дверь.

День никак не прожёвывался, и солнце комкало над ним ветошь губ, как старушка над высохшим пирожком. По внутренней радиосети без конца передавали новые инструкции, и нескончаемый поток их захлебнулся голосом шефа, распекавшего меня за 5-минутное опоздание. Его голос сверлил мои уши, и так как выключить его было нельзя, я заткнул динамик своей шляпой. «Идиоты», — сказал я неизвестно о ком и проглотил таблетку от головной боли.

Вечером, возвращаясь домой, я получил обычную порцию громогласных поучений в метро, а затем в троллейбусе. И когда на моей остановке двери случайно не открылись, мой голос напрасно взывал к помощи. Никто его не услышал. Последний раз, подстёгнутый очередью из милицейской машины, я ворвался к себе в дом. Вероятно, в силу привычки, выработавшейся за день, я говорил с женой в несколько повышенном тоне, но она, натерпевшаяся того же, отвечала мне с не меньшей энергией. Соседи, видимо, также хлебнули лиха в этот день. С трёх сторон, а также сверху и снизу неслись их оживлённые голоса, и я обсудил несколько проблем с соседями справа.

Я не помню, когда мне запала в голову эта гениальная мысль. Может быть, когда я сорвал голос у железнодорожной кассы, умоляя кассиршу продать мне билет, а она равнодушно цедила в микрофон: «Что вы там шепчете. Говорите громче, ещё громче, ещё…» А может быть, это было в кафе, когда я пытался докричаться официанта, но всё покрывал голос одной особы, визжавшей с невероятной громкостью с эстрады.

Радиозаушатели оплодотворяли наши пустые и никчёмные головы сокровенными мыслями и драгоценными советами. Мы сознавали их неизбывную правоту и полезность, но после каждого сеанса радиоуправления чувствовали себя оплёванными. «Чёрт подери! — говорил один мой друг. — Я же человек, а не модель из Дома пионеров». И наконец в моей опухшей от радиорецептов голове забрезжил какой-то свет.

Я решил противостоять нашествию громкоговорящих, овладев их же оружием. Я купил в радиомагазине мощный усилитель, умещавшийся в нагрудном кармане пиджака. Стоваттный миниатюрный динамик я замаскировал в шляпе, а крошечный микрофон пристроил в рукаве. С торжеством в сердце и чувствуя себя так словно на мне пуленепробиваемый жилет и штаны, я вышел на улицу.

У меня было отличное настроение, и я злорадно посматривал на прочих беззащитных граждан. Первое испытание прошло блестяще. Когда какая-то старуха наступила мне на ногу, я не сказал ни слова, а только цыкнул в рукав пиджака. Старуха села на собаку, которую кто-то вёл на поводу. Собака визжа, кинулась прочь, кто-то упал, а я, захохотав, двинулся дальше. И когда на переходе из машины с красной линией на радиаторе полился монолог вроде: «Эй, ты, в верблюжьей шляпе. Чего глазеешь по сторонам? Иди быстрее, пока зелёный», — я включил систему и сказал: «Сиди в своём корыте да помалкивай. Сам знаю, как мне ходить».

Мой ужасный голос эхом прокатился по ущелью улиц и замер в обалдевшей от неожиданности голове моего собеседника. Мне даже показалось, что его машина как-то подалась назад и осела на задние лапы, а тротуары как белые головы одуванчиков украсили повернувшиеся ко мне пятна удивлённых лиц.

Сначала от соседства с такой мощностью у меня болела голова и вставали волосы дыбом во время разговора, но потом я повесил динамик на грудь, и всё стало на свои места. Я с успехом применял своё устройство во всех случаях жизни, и результаты всегда были поразительными. Теперь я сам подстёгивал прохожих на оживлённых переходах, а в метро во всеуслышанье поправил диктора, неправильно сделавшего ударение. Оказалось, что и дома устройство незаменимо. Снабдив дубликатом жену, я, не повышая голоса, переговаривался с ней, в то время как она сидела в комнате, из ванны и из кухни, а также с приятелем, который жил двумя этажами выше. Моё изобретение не осталось незамеченным и непонятым. Скоро я обнаружил, что у меня появилось множество адептов, а одна ловкая организация наладила выпуск ещё более миниатюрных и мощных систем под названием «Железовут». Те, кто имел усилители, переговаривались друг с другом и с машинами, не обращая никакого внимания на безгласных. Человеческий голос ник в грохоте и визге «Железовутов». И массы дрогнули. В две недели были раскуплены все запасы усилителей, и «Железовут» железной рукой взял мир за горло.

Иногда я раскаиваюсь в том, что первый толкнул человечество на этот громкий путь, а иногда чувствую гордость. Но последнюю всё реже и реже.

У меня всё чаще болит голова, и мои желания напоминают мне вялые георгины. У меня появляются несуразные потребности. Однажды я захотел послушать птиц, и провёл на балконе полдня. Но я не услышал их пения, потому что птиц не было. Они исчезли куда-то. «Глупый, — сказала жена, — зачем тебе птицы, возьми пластинку и слушай с любой громкостью. Она называется “Интервью с Атлантидой”».

Меня утомляет гипертрофированная интимность некоторых людей. Раньше это не было так выпукло. Порядочные люди и сейчас, говоря об известных делах или чувствах, уменьшают громкость своих усилителей. Но некоторые, а особенно распоясавшиеся юнцы, орут об этом на весь свет. Например, вчера в автобусе меня замучила одна парочка. Она ворковала на весь вагон: «Я никогда не переживала такого носа, как у тебя, милый». А он в ответ ей в пятидесятиваттный динамик: «А я всего второй раз встречаю ноги с загаром, как у тебя». И он хватал её за колени, а она целовала его в нос.

Я бродил в многоголосом чаду современного Вавилона и не понимал, зачем я здесь, что будет со мной дальше, куда улетели птицы?

Ночью, лёжа в постели и приглушив свои «Железовуты» до минимума, мы с женой долго вспоминали о чём-то таком, чего, наверное, и не было. А утром я заткнул уши ватой.

Как будто ветер с гор, растворивший запахи трав и синего снега, овеял унылый скелет моего существования. Отупление спало, и я почувствовал в себе силу, которая, казалось, давно ушла. Она растворяла пелену многолетних привычек, и я босыми ногами вступал в незнакомый мир. Невидимый, неслышимый он трогал меня своими пушистыми лапами, и странная радость поселилась во мне. Я поделился своим новым открытием с женой и с некоторыми из своих знакомых, и они со слезами, помутившимися от железовутного воя, благословляли меня и мою находчивость.

Новинка быстро разошлась по свету, и та же ловкая организация выпустила несколько сортов заглушек-невидимок. Некоторое время я жил спокойно и мудро, но разве постоянство благоденствия — добродетель земного качества?

Всё пошло прахом. Уловка дала лишь временный эффект, так как наблюдались случаи полной изоляции некоторых индивидуумов от внешнего потока звуков, что приводило личность в состояние самозамкнутости. Частный эффект фоноограничения колебал восприятие и других органов чувств, и в печати промелькнули сообщения о запертых и законопаченных квартирах с забитыми окнами, из которых были извлечены одичавшие безумцы, безнадёжно больные манией преследования. Поэтому была выпущена новая серия усилителей под названием «Супержелезовут», которые, в отличие от старых, воздействовали прямо на нервные окончания барабанных перепонок, минуя ушную раковину. Я был брошен на растерзание львам.

После месяца бессонных ночей, оттого что в ушах, как в эфире, царил переполох с той разницей, что все станции работали на одной волне, я придумал экранирующий шлем-глушитель. В комплект входил также специальный плащ с антифонным покрытием и с металлической внутренней сеткой, заземляемой через железные подошвы ботинок. Новое изобретение далось мне не сразу, и я решил держать его в тайне. Я снова вернул тот тонкий, переливающийся, как радуга на лугу, неслышимый мир и царил в нём совсем один. Это одиночество волновало меня своей искренностью и необычайностью. На работу я ходил в плаще и антифоновой шляпе — облегчённый вариант шлема. А во время прогулок надевал шлем, обвязывая его сверху бинтами для маскировки.

Гуляя по городу, я бесцельно пересекал площади и улицы, размышляя о том, почему возникли «Железовуты». Почему существовали громкоговорители и усилители до них. Неужели, такой тонкой и совершенной организации, как человек, нужны металлические глотки. Разве нельзя понять друг друга без них? И однажды я забыл о том, куда несли меня ноги. За спиной что-то зашипело, свистнуло, и, вдруг подпрыгнув высоко вверх, я ударился грудью о солнце. Тысячи огней, блеск стёкол, светофоры кинулись мне в глаза и погасли.

Я пришёл в себя внезапно, как будто забыл о том, что я есть, и вдруг вспомнил. Ощущения не вели дальше мутного света в глазах, но постепенно он усилился и сфокусировался в белую комнату, которая не могла быть ничем иным, как больничной палатой. Я попытался было шевельнуть рукой или ногой, но они существовали за тысячи километров от этой комнаты и от меня. И неожиданно моя голова повернулась набок, поместив меня перед глазами человека, лежащего на соседней кровати. Мы смотрели друг на друга, и в наше созерцание закралась симпатия, замешанная на несчастье. Я смотрел на него и представлял себя, лежащего вот так же мертво и бессильно. И мне захотелось сказать что-нибудь ободряющее и доброе, но мешало нечто исчезнувшее с рукой. И я вспомнил, что сначала нужно было что-то повернуть или нажать… Я тяжело дышал и по влажным глазам соседа понял, что и в нём происходит та же безмолвная борьба. Мы улыбнулись друг другу, и внезапно, помимо моей воли, я произнёс: «Кто ты?».

Голос, прозвучавший в четырёх белых стенах, был тонким и визгливым шёпотом, и я вспомнил, что раньше крутил какую-то ручку, прибавляя басов для солидности, что, впрочем, делали все люди моего возраста. А он, подумав немного, сказал:

— Я.

— А почему ты здесь? — снова спросил я, стыдясь звуков, вылетающих из моего рта.

— Не знаю, — ответил он.

Я испытывал странное чувство, слушая наши голоса. Оно было болезненным смущением перед самим собой, но тайное удовольствие разъедало душу. Вероятно, его испытывал и мой товарищ по несчастью, потому что заговорил снова.

— Вспомнил! Я забыл ключи от дома. Когда я позвонил в свою квартиру, жена спросила: «Кто там», и я ответил, но она не узнала моего голоса и не открыла.

— Не узнала твоего голоса, — удивился я, — почему?

— Не знаю. Я что-то потерял или у меня испортилось. Я стучал в дверь и просил открыть, но она ушла в комнату и ничего не отвечала. Тогда я полез по водосточной трубе на свой балкон и, кажется, сорвался на третьем этаже.

— А меня как будто сбила машина, — сказал я, и мы улыбнулись растерянными глазами, словно заключённые, не знающие, за что, собственно, они сидят в тюрьме.

— У тебя красивый голос, — сказал я, чтобы сделать ему приятное.

— Может быть, — ответил он задумчиво, — раньше я…

В этот момент дверь с шумом отворилась и вошла молодая девушка в маленьком белом халатике с приятным лицом и прозрачными зелёными глазами. Мы смотрели на неё, и, может быть, оба думали о том, какая она хорошенькая и, вероятно, какой у неё прекрасный, нежный голос.

— Здравствуйте, — сказали мы одновременно. А она, удивлённо моргнув глазами, поднесла к розовым губкам руку, в которой блеснуло что-то ужасно знакомое, и в уши ударил страшный скрежещущий хрип:

— Больные, не разговаривайте. Речь ещё для вас вредна.

1977 г.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >