Генерал П. Н. Краснов в руках большевиков

Генерал П. Н. Краснов в руках большевиков

Статья составлена по достоверным сведениям, полученным от Н. Н. Краснова — внучатого племянника Петра Николаевича и от лица, сидевшего не-252

которое время одновременно с генералом Красновым в одной камере Лубянской тюрьмы в Москве (капитан К. Н. Пушкарев. — П. С).

<…> После вывоза англичанами 28 мая 1945 года офицеров Казачьего Стана из Лиенца в Шпиталь, там в одной комнате с Петром Николаевичем оказались и три других Краснова: генерал-майор Семен Николаевич и полковник Николай Николаевич с сыном, тоже Николаем Николаевичем.

Кроме них, в той же комнате помещались генерал Доманов и полковник Бутлеров.

Все они были в военной форме, с погонами. П. Н. Краснов имел русскую фуражку и был одет в немецкий китель с погонами генерала от кавалерии и с орденом Св. Георгия на груди. Никаких немецких знаков отличия на нем не было.

Вечером английский комендант лагеря Шпиталь вызвал к себе генералов Доманова и Тихоцкого. Он объявил им, что завтра, 29 мая, все офицеры будут переданы большевикам.

Несмотря на то, что многие выдачу предвидели, известие это всех офицеров поразило. Петр Николаевич Краснов принял это известие бодро, хотя оно его и поразило. Его больше всего убивало «честное слово» английских офицеров и поведение английского генерала Александера. Он сказал, почти дословно, следующее:

— Нас выдадут большевикам, но ударить в грязь лицом нельзя. Нас ждет смерть и ее принять надо гордо и прямо, а не ползать.

Затем, он высказал удивление по поводу того, что Походный атаман Доманов не сумел поставить дело разведки так, чтобы, хоть частично, знать, что их ждет.

— Жаль наших казаков и семейства, оставшихся без офицеров, — добавил он, — но я верю в то, что не все они попадут в руки большевиков и что мир узнает правду.

Доманов всем происходившим был подавлен. Несмотря на слова П. Н. Краснова, обращенные к ним, он, все же, погоны снял.

Генерал Петр Николаевич ночью написал на французском языке петицию английскому королю, в которой говорил, что если его и его прямых сотрудников и родственников Англия считает военными преступниками, то все они готовы подчиниться приказу о выдаче, но он просит остальных людей сохранить от смерти, так как они не виноваты. Конечно, на эту петицию он ответа не получил.

«Утром 29 мая нас насильно погрузили в машины. У меня до сих пор на ладони руки остался след английского штыка-ножа.

Мы с отцом помогли Петру Николаевичу сесть в автобус, в котором он занял место с правой стороны у окна. Рядом с ним Семен Краснов, а сзади мы с отцом.

Насколько я помню, в автобусе, кроме указанных лиц, были: Шкуро, Соламахин, Доманов, Головко, Воронин, Васильев, Моргунов, Зимин, Бутлеров, Марков (из Загреба) и еще несколько человек.

В автобусе у задних дверей поместились три английских автоматчика.

Прекрасно помню, как Петр Николаевич, садясь в автобус, перекрестился широким крестом и сказал:

— Господи! Сократи наши мучения!

Мы ехали впереди колонны. Проехав Виллах, остановились на пять минут на привал и вышли из машины. Я чуть не остался, но, уже когда машина двинулась, меня кто-то окликнул. Машина остановилась, и я вошел в нее. Нас повезли в Юденбург, куда мы прибыли в послеобеденное время.

Мост через реку Мур. По одну сторону его стража английская, по другую — советская.

Когда машина переехала через этот мост и остановилась, мы стали выходить из нее. Принимал нас полковник НКВД. Прежде всего он спросил, здесь ли генерал Краснов и, получив утвердительный ответ, осведомился о других Красновых, генералах и окружных атаманах. Здесь с нами никто не разговаривал.

Затем нас повели в контору завода, расположенного здесь же. Там в большом машинном зале мы увидели офицеров 15-го Казачьего кавалерийского корпуса. У регистрационных столов, за которыми сидели офицеры НКВД, были записаны наши фамилии, имена, отчества, год рождения, часть, в которой служил, и чин. Кое у кого, в том числе и у меня, солдаты Красной Армии успели снять часы, причем делалось это так, чтобы их офицеры не видели.

Обычно солдат подходил вплотную и спрашивал:

— Часы есть? Давай! Все равно шлепнут..

Никого из нас не били, хотя офицеры злобно улыбались, а солдаты смеялись и ругались. Обыска никому не было.

После опроса, в маленькой комнате, в которой уже находился генерал фон Паннвиц и его ордонанс-офицер (адъютант. — П. С), поместили П. Н. Краснова, остальных трех Красновых, Шкуро, Доманова, Головко, Васильева, Моргунова и еще несколько человек.

Принесли английские консервы, но никто к ним не притронулся. Для Петра Николаевича солдаты принесли топчан и тюфяк, а меня и Моргунова послали в большую комнату (зал), где находились офицеры Казачьего корпуса, чтобы мы принесли из числа валявшихся там шинелей для всех нас подстилку на ночь. С офицерами корпуса нам было воспрещено разговаривать.

Через некоторое время вызвали П. Н. Краснова и Шкуро. По возвращении, они рассказали, что вызывал их командующий группой войск на Украине и расспрашивал о событиях гражданской войны 1918–1920 годов.

К вечеру к нам в комнату зашел генерал войск НКВД, донец по происхождению. — Петр Николаевич лежал на топчане. Его морозило. При входе советского генерала он хотел подняться, но тот задержал его словами:

— Господин генерал! Лежите! Не тревожьте себя. Я пришел просто увидеть Вас и узнать о Вашем самочувствии.

— Благодарю Вас, — ответил Петр Николаевич, — пока ничего, хотя я и старик.

— Я хотел спросить Вас, — продолжал советский генерал, — с каким чувством Вы едете на родину? Вероятно, боитесь!

— Стар я, чтобы бояться, — ответил Петр Николаевич, — да и солдатом себя считаю, а страх у солдат запрятан глубоко. Кроме того, если человек считает себя правым, то страха быть не может. И, по-моему, вопрос Ваш неуместен. Есть старое изречение — горе побежденному. Так лучше Вы, как победитель, не задавайте мне таких вопросов.

— Что Вы, господин генерал! — спохватился советчик. — Я не думал Вас обижать своим вопросом. Я только хочу спросить Вас, не как советский офицер, а как человек человека — Вы верите в большое будущее Советского Союза?

— В будущее России я верю, — ответил П. Н. Краснов. — Нероны были и ушли. Русский народ крепкий, он выдержал монголов. И я вам отвечу так же, как человек человеку — будущее России великое. Жаль, что я его не увижу, да, может быть, и Вы его не увидите.

Советский генерал улыбнулся, развел руками и обернулся к нам:

— Между вами есть советские граждане? Доманов и Головко ответили:

— Да.

Красный генерал посмотрел на Доманова и сказал:

— Вы Доманов? — и, не ожидая ответа, продолжил. — Ну, так. Что генерал Краснов начал в 1941 году воевать против нас, нам это понятно. Он был и остался белым офицером. Но Вы? На Вашем месте я бы так не поступил. Ведь Вы воспитались на советском хлебе. Впрочем — с Вами будет разговор в Москве.

Так мы узнали, что едем «домой».

В течение ночи генерал Шкуро почти безостановочно «весело» беседовал с советскими офицерами и солдатами, заходившими к нам в комнату. Они с интересом слушали его рассказы о гражданской войне 1918–1920 годов. Старые советские офицеры пробовали ему возражать, но Шкуро на это им сказал:

— Лупил я вас так, что пух и перья с вас летели!

Это вызвало взрыв смеха у солдат и смущенные улыбки на лицах офицеров. Как известно, Шкуро за словом в карман не лез. Он шутил, но, внимательно наблюдая за ним, видно было, что шутки его и смех наиграны и ими он тушил боль души своей. Все мы отлично понимали, с какой тоскою о себе и всех нас думал он, но не хотел показаться молодушным в глазах красных.

Утром 30 мая всех нас вывели во двор. Он был совершенно пуст. Нигде ни одного человека. На земле валялось много одежды, погон, орденов, записных книжек, тетрадей, ранцев и другого. Стояли два грузовика, в одном из которых было кресло для Петра Николаевича.

Затем выходит к нам старший лейтенант НКВД и говорит:

— Перед тем, как садиться в машины, прошу вас, господа генералы, запомнить, что будет с вами, если попытаетесь бежать.

Смотрим, два автоматчика выводят офицера-ордонанса генерала фон Паннвица, немецкого обер-лейтенанта.

— Этот фашист пытался ночью бежать. Именем Советского Союза приказываю расстрелять его за покушение к побегу. Огонь по фашистской гадине!

Сраженный пулями автоматчиков, обер-лейтенант упал, но он был еще жив. Красный лейтенант собственноручно пристрелил его из пистолета.

До Граца в одной машине ехали все вышеперечисленные лица и генерал фон Паннвиц. В другой — остальные. Среди всех увозимых в этой группе в Грац, кроме генерала П. Н. Краснова, было двенадцать казачьих генералов.

В Грац прибыли вечером. Нас повели в тюрьму, перед которою тщательно обыскали. Здесь впервые мы услыхали, к сожалению, брань не только советских солдат, но и некоторых немецких.

Четырех Красновых и Моргунова посадили вместе в камеру номер 23, на втором этаже тюрьмы. Насилий никаких. Отношение корректное. Принесли хороший ужин, по-видимому, из офицерской столовой.

Ночь спим спокойно. Утром, при выходе из тюрьмы, встречаем колонну наших офицеров. Их из Юденбурга в Грац привезли, по-видимому, поездом.

Нас ждут два грузовика. Сперва заезжаем в пригород Граца, где в одной вилле нам приготовили хороший завтрак. П. Н. Краснов говорит, что кормят нас, как смертников.

Опять в автомобилях (трехтонные грузовики) едем в Баден под Веной. Там центр советской контрразведки «Смерш». Всех нас поместили в пяти подвальных комнатах одной из вилл. Спим на кроватях. Сношение друг с другом свободное, но из подвала не выпускают. Тут опять обыск — отбирают ножи и шпоры.

При обыске предъявляют каждому для подписи бумагу о том, что он «временно задержан на территории советских войск до выяснения личности». На мой вопрос, что это за ерунда и на мои слова — «ведь я выдан, а не задержан», мне ответили:

— Это простая формальность или виза на въезд в Москву. (Обратную визу я получил только через 10 лет).

В Бадене всех нас сфотографировали группой, причем тем, кто был без погон, их выдали из склада НКВД, каждому соответственно его чину (таких было три-четыре человека). После фотографирования от них погоны отобрали. Остальные с погонами на плечах были доставлены в Москву.

В Бадене в течение двух ночей идут допросы. Никого не бьют, отношение корректное «даже чересчур, что нас больше всего тревожило. Питание хорошее, табак немецкий — сколько угодно. Белый хлеб и шоколад.

Утром 3 июня увозят на самолете в Москву первую партию: Доманов, С. Н. Краснов, Султан-Келеч-Гирей и другие.

Четвертого июня в семь часов утра грузят на пассажирский самолет типа «Дуглас» Петра Николаевича Краснова, Шкуро, Васильева, меня с отцом и других.

Вывозимых сопровождают в самолете один офицер НКВД и один автоматчик. Здесь впервые в наши руки попала советская газета «Правда». П. Н. Краснов и остальные выдерживают полет хорошо. Только Шкуро укачало.

В 14.30 мелькнуло шоссе Смоленск — Москва, Кремль, центральный аэродром…

Нас ожидала тюремная машина «черный ворон», а Петра Николаевича — закрытая легковая машина. Повезли нас на Лубянку (площадь Дзержинского № 2).

Там нас сразу разъединили. Первой камерой была «бокс». Это небольшое помещение на одного человека площадью не больше телефонной кабинки, без окон. В ней можно только сидеть. Вытянуть ноги, или встать невозможно. Непосредственно над головой сильная лампа в 500 ватт. Страшная духота. Чувствуешь себя отрезанным от всего мира, вне времени и пространства. Сколько сидишь там, определить совершенно невозможно. Один раз до моего слуха донесся, по-видимому, из другого блока, душераздирающий крик.

Сколько времени я в нем сидел — не знаю, по-видимому, сутки; затем меня вызвали и повели на обыск. Сопровождают два конвоира без оружия. Гробовая тишина. Шли молча. Конвоиры сносятся один с другим знаками. После обыска — душевая баня.

Пятого июля привели меня по просьбе Петра Николаевича, чтобы я помог ему помыться. Мы имели возможность довольно продолжительное время разговаривать. Петр Николаевич говорил о пройденной им жизни и просил меня, если мне когда-либо удастся освободиться, передать другим все, что я знаю.

— Я умираю, — сказал он, — с чувством, что долг свой перед родиной выполнил до конца.

Я вновь пробовал его утешать, но он ответил, что не ребенок, что отлично сознает свое положение и советовал мне, что надо делать, чтобы еще жить и выйти из создавшегося положения. Он беспокоился о своей жене Лидии Федоровне и о том, что теперь будет делать она, как будет жить без него. Он выразил пожелание, чтобы в эмиграции была издана его последняя рукопись «Погибельный Кавказ».

— Помните, Колюнок, — сказал он на прощанье, — Россия будет! Будет, — повторил он. — Все переменится, но для этого нужны страдания. Верю, что Господь Бог вернет Россию русским людям. Может быть, мы последние, которые видим смерть, а после смерти настанет день. Я верю, что на свете ничего нет вечного и Россия воскреснет.

После бани, я помог ему одеться. На его кителе уже не было погон и Георгиевского креста. Их сняли при обыске.

Петр Николаевич обнял меня, мы поцеловались и расстались навсегда…

Вскоре Петр Николаевич заболел воспалением почек и с температурой 39 градусов был отправлен в больницу в Бутырскую тюрьму, где пролежал больше года — до сентября 1946 года, когда и был возвращен во внутреннюю тюрьму на Лубянке. Там он был помещен на пятом этаже в камеру номер 7, на двух человек.

Лицо, бывшее с ним некоторое время в этой камере (К. Н. Пушкарев. — П. С), сообщает, что он мог много разговаривать с Петром Николаевичем и наблюдать его настроение. Генерал Краснов говорил ему, что в больнице уход за ним был хороший, но питание плохое, хотя ему раз давали портвейн для поддержания сил. Питание там было несравненно хуже, чем в тюремной камере на Лубянке.

Моральное состояние Петра Николаевича было хорошее. Он говорил, что хорошего для себя ничего не ждет, но все же не думал, что его казнят. Он считал, что его казнь для большевиков невыгодна, так как сделает из него мученика и вызовет нежелательные для них толки на Западе, где он известен как писатель, ибо его произведения переведены на семнадцать языков. Генерал Краснов предполагал, что так как он стар и ему осталось недолго жить, то ему предоставят какой-либо домик где-нибудь на Урале, в котором он сможет дожить свои дни.

Одет он был в тюремную одежду: зеленая гимнастерка и такие же длинные штаны. Ввиду того, что во время болезни его ноги распухли, в больнице его ботинки были разрезаны, а ему потом выдали высокие сапоги: головки кожаные, а голенища керзовые. Сапоги эти ему примерял сам следователь полковник Морозов, снимал с Петра Николаевича сапоги и ему одевал другие, так как самому генералу было трудно это сделать, ибо его правая нога от ранения в Первую мировую войну высохла и не сгибалась.

Его собственная одежда: китель с генеральскими погонами и брюки с лампасами, были выглажены и хранились в цейхгаузе в тюрьме на Лубянке. По слухам, во время суда он был одет в свою собственную генеральскую форму.

Я лично эту форму видел только, когда ее ему принесли из тюремного цейхцауза, чтобы показать, как она выглядит, и потом ее унесли обратно, а Петр Николаевич всегда ходил в тюремной гимнастерке и штанах. На прогулку ему давали тюремное пальто, черное, с завязками впереди вместо пуговиц, осенью картуз, а зимой серую папаху солдатского образца.

От тюрьмы ему дали две пары носков и каждые десять дней в бане давали чистое белье: рубашку, кальсоны, полотенце, простыню и наволочку.

Имел он на кровати два матраца, чтобы было мягче. Во время допроса ему клали на стул кожаную подушку, чтобы было мягче сидеть.

При нем были его пенсне и палочка, на которую он опирался.

Во время своего пребывания в тюрьме, в больнице или в камере, где он был со мною, Петр Николаевич абсолютно ничего не писал и я вообще сомневаюсь, чтобы он и после мог писать что-либо, так как подследственным ни бумаги, ни пера, ни чернил, ни карандаша не давали.

Во всяком случае, чему я мало верю, если Петр Николаевич и писал свои воспоминания, то это могло быть лишь после моего ухода 25 декабря 1946 года и до его казни во второй половине января 1947 года.

Проводил время Петр Николаевич в тюрьме на Лубянке, где мы вместе с ним сидели, так:

В семь с половиною — восемь часов утра он просыпался, так как приносили в камеру хлеб. Потом, около восьми с половиною часов, мы шли в уборную, причем я нес парашу, чтобы ее мыть в уборной, а Петр Николаевич шел туда, опираясь на палку и неся в одной руке стеклянную «утку», так как из-за несгибаемости ноги, он не мог пользоваться парашей. «Утку» он сам мыл в уборной, а в неделю раз, для основательного мытья, ее брала медицинская сестра.

Когда Краснов шел в уборную и обратно, его сбоку всегда поддерживал дежурный офицер, так как раз случилось, что в самом начале, после его прихода из больницы в тюрьму, он споткнулся и упал, разбив себе нос.

В уборной нас с ним по поручению врача не торопили, хотя для всех был срок в уборной всего двенадцать минут, мы же часто оставались там 20–25 минут.

В девять с половиною утра приносили завтрак: ячменный кофе и сахар. После завтрака — в 10 часов Петр Николаевич обычно ложился спать и спал до 11.30, когда его одного опять пускали в уборную. В 12–13 часов был обед. В 13 с половиною—14 часов его обыкновенно вызывали на допрос. В 17 с половиною—18 часов он возвращался и приносили ужин, после чего он немного читал, и мы много разговаривали. Книги для чтения он получал из тюремной библиотеки, которая на Лубянке была довольно обширна. Кроме русских книг, были и иностранные.

Вечером еще раз выводили в уборную, а в 22 часа отбой и мы ложились спать.

Петр Николаевич получал особое, так называемое «генеральское», питание, которое ему приносилось отдельно из офицерской кантоны.

Он получал: 1 килограмм 200 граммов белого хлеба (я получал 700 граммов черного или 500 граммов черного и 200 граммов белого — это так называемое дополнительное питание, а общий рацион был 600 граммов черного хлеба), девять кусков сахару (общий рацион два куска). На завтрак блин или рисовая каша, или яйцо. На обед хороший суп или борщ, кусок жареного мяса с гарниром и 200 граммов сладкой сливяной жидкости — компот (общий рацион был: рыбный суп и какая-либо каша; мяса 50 граммов давали только на дополнительную порцию).

На ужин Петр Николаевич получал какую-либо кашу или пюре картофельное с куском селедки (общий рацион — щи).

Обращались с ним вежливо, следователь называл его по имени и отчеству и говорил ему «Вы». Всех же остальных называл по фамилиям и советским гражданам говорил «ты».

С Петром Николаевичем говорили мы много и каждый день со 2 сентября по 25 декабря 1946 года. Он рассказывал о своей прошлой жизни, о жене, часто просил меня спеть ему любимый романс его жены «Северная звезда» (я когда-то пел на сцене). Рассказывал о своей поездке в качестве начальника конвоя русской миссии в Абиссинии, о своих поездках с женой в Манчжурию, о работе военным корреспондентом в 1900–1905 годах, об офицерской кавалерийской школе, о своей службе в царской армии, о Первой мировой войне, о своей писательской деятельности, рассказывал содержание своих романов, о своем пребывании у Великого Князя Николая Николаевича, о времени гражданской войны, о своем атаманстве, о встречах со Скоропадским, Деникиным и другими, о своем письме императору Вильгельму (что он и признавал причиною его выдачи англичанами советам), о работе казаков во Вторую мировую войну, о самой передаче его англичанами большевикам — как все обманом было сделано. Говорил он обо всем очень подробно, ибо в камерах подслушивающих аппаратов не имелось, да и скрывать Петру Николаевичу было нечего. Вызвали его и других генералов, по его словам, на совещание к английскому генералу. Он и другие его коллеги, генералы, поверили и поехали, а их вместо этого передали большевикам.

За эти четыре месяца, что мы были вместе с Красновым, его вызывали первые два месяца на допрос каждый день, кроме воскресений, а потом раз или два в неделю. Допросы были только днем, так как он сказал следователю, что по ночам плохо видит и ходить не может.

Спрашивали его о его деятельности, как атамана, в 1917–1919 годах, о времени эмиграции, об организации казачества во Вторую мировую войну.

Ставили ему в вину, во-первых, нарушение слова, им данного в 1917 году, при выпуске из тюрьмы в Быхове, что он не будет сражаться против большевиков. Петр Николаевич говорил, что он не считал себя обязанным соблюдать слово, данное большевикам; во-вторых, — в антисоветской борьбе в 1917–1919 годах, в поддержке Братства Русской Правды, в руководстве казачеством во Вторую мировую войну.

Памяти певца двуглавого орла генерала от кавалерии П. Н. Краснова

Не видать нам могилы Краснова,

Не служить панихиды над ней —

В вечность кануло белое слово

Наших буднично-беженских дней.

Не видать казакам атамана,

Сокол сделал последний полет,

Не напишет он больше романа,

Что за сердце и душу берет.

Над его неизвестной могилой

Где-то там, далеко под Москвой

Будет плакать лишь ветер уныло,

Да склонится бурьян головой.

В. А. Петрушевский (Автор стихотворения — уссурийский казак, полковник 5-го гусарского Александрийского полка Российской Императорской армии, в эмиграции жил на о. Ява. — П. С.)

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Глава вторая ГЕНЕРАЛ БОНАПАРТ И ГЕНЕРАЛ ДЮМА

Из книги Три Дюма автора Моруа Андрэ

Глава вторая ГЕНЕРАЛ БОНАПАРТ И ГЕНЕРАЛ ДЮМА Директория захватила власть, но популярности она не приобрела. Страна была разорена. Только война могла придать этому балаганному правительству какое-то подобие престижа. Поэтому директоры обратились к извечной мечте


П. Н. КРАСНОВ. НА ВНУТРЕННЕМ ФРОНТЕ

Из книги На внутреннем фронте автора Краснов Петр Николаевич

П. Н. КРАСНОВ. НА ВНУТРЕННЕМ ФРОНТЕ Воспоминания П.Краснова, охватывающие период с апреля 1917 до Октябрьского переворота. Очень подробно он описывает картину рушащейся Империи и мельтешащих на фоне этого трагического полотна доморощенных наполеончиков с


Мастер Краснов

Из книги Русские оружейники автора Нагаев Герман Данилович

Мастер Краснов После смерти Волкова Федя еще больше привязался к цыгану Василию и зимой почти все дни проводил в его кузнице.Он сделался хорошим помощником кузнецу, и тот старательно учил его ковке и заварке железа, охотно передавал свой навык и знания.Федор кузнечил с


Генерал-полковник К. Крайнюков Генерал армии Николай Ватутин

Из книги Полководцы и военачальники Великой Отечественной-1 автора Киселев (Составитель) А Н

Генерал-полковник К. Крайнюков Генерал армии Николай Ватутин В столице Советской Украины Киеве, над синим и привольным Днепром, высится величественный памятник генералу армии П. Ф. Ватутину. Полководец, одетый в походную шинель, как бы наблюдает с днепровских круч за


Генерал-полковник Ф. Малыхин Генерал армии Андрей Хрулев

Из книги Великое Предательство. Казачество во Второй мировой войне автора Науменко Вячеслав Григорьевич

Генерал-полковник Ф. Малыхин Генерал армии Андрей Хрулев — Учиться надо, учиться…Эти слова, сказанные Андреем Васильевичем Хрулевым в 1940 году на одном из совещаний генералов и офицеров, занимавшихся в Наркомате обороны вопросами материального обеспечения Красной


В руках у большевиков. Страдания современных страстотерпцев

Из книги Казак М.С. Краснов пленник за службу Чили автора Энсина Жизела Сильва

В руках у большевиков. Страдания современных страстотерпцев Утром 28 мая подошли к нам английские солдаты и танки. Подошли переводчики и начали торопить собираться. На мой вопрос, зачем пришли танки, мне ответили:— Охранять вас от СС-партизан.— Напрасно! — сказал я. —


В руках большевиков

Из книги Сопротивление большевизму 1917 — 1918 гг. автора Волков Сергей Владимирович

В руках большевиков Двадцать восьмого мая 1945 года около 13 часов все офицеры, находившиеся в Стане Походного атамана Доманова, во главе с генералом П. Н. Красновым и самим Домановым были посажены в автомобили, покрытые брезентами. Нам заявили, что мы едем на


ФАМИЛИЯ КРАСНОВ

Из книги Белое движение и борьба Добровольческой армии автора Деникин Антон Иванович

ФАМИЛИЯ КРАСНОВ Корни рода Красновых уходят в глубь веков — издревле они были донскими казаками. Но особенно прославились Красновы в период Российской Империи. Первым из этого рода стал генерал Иван Козьмич Краснов, родившийся станице Букановской в 1752 году — его


П. Краснов [25] БОИ ПОД ПЕТРОГРАДОМ [26]

Из книги Три Дюма [Другая редакция] автора Моруа Андрэ

П. Краснов[25] БОИ ПОД ПЕТРОГРАДОМ[26] Можно ли говорить, что большевики не готовились планомерно к выступлению 25 октября? Но кто им помогал?23 октября весь «корпус» — то есть оставшиеся 18 сотен — было приказано передвинуть в район Старого Пебальга и Вендена, где поступить в


Глава IX. Переход большевиков в контрнаступление в начале сентября 1918 года на Армавир, Ставрополь и по Верхней Кубани. Перемена большевистского командования и плана операции. Отступление большевиков в конце сентября к Невинномысской. Преследование их нашей конницей к Урупу. «Мятеж» Сорокина и его

Из книги Начало гражданской войны автора Коллектив авторов

Глава IX. Переход большевиков в контрнаступление в начале сентября 1918 года на Армавир, Ставрополь и по Верхней Кубани. Перемена большевистского командования и плана операции. Отступление большевиков в конце сентября к Невинномысской. Преследование их нашей конницей к


Глава вторая ГЕНЕРАЛ БОНАПАРТ И ГЕНЕРАЛ ДЮМА

Из книги Страницы моей жизни автора Кроль Моисей Ааронович

Глава вторая ГЕНЕРАЛ БОНАПАРТ И ГЕНЕРАЛ ДЮМА Директория захватила власть, но популярности она не приобрела. Страна была разорена. Только война могла создать этому балаганному правительству какое-то подобие престижа. Поэтому директоры обратились к извечной мечте


В.М. КРАСНОВ. «Добровольцы» на Северном Кавказе[80]

Из книги Поколение одиночек автора Бондаренко Владимир Григорьевич

В.М. КРАСНОВ. «Добровольцы» на Северном Кавказе[80] I Законодательные экспромты генерала Уварова. — Основные законы. — «Какие еще там суды?» — Попытка окрестить социал-демократов в социал-революционеров. — «Мы будем праздновать по-своему, а вы празднуйте по-своему». —


Глава 43. Как подготовлялся большевистский переворот в Петрограде. Всероссийская разруха. Большевики постепенно, с оружием в руках захватывают власть во всех городах Европейской России и Сибири. Декабрьские бои юнкеров с большевиками в Иркутске и победа большевиков. Моя поездка в Петроград для участ

Из книги автора

Глава 43. Как подготовлялся большевистский переворот в Петрограде. Всероссийская разруха. Большевики постепенно, с оружием в руках захватывают власть во всех городах Европейской России и Сибири. Декабрьские бои юнкеров с большевиками в Иркутске и победа большевиков. Моя


Дмитрий Краснов

Из книги автора

Дмитрий Краснов Дмитрий Анатольевич Краснов – член Союза писателей России, лауреат Московской областной литературной поощрительной премии имени Я.В. Смелякова (2005), автор публикаций в журнале «Поэзия», сборников «Странник», «Высокая


Восьмая глава. Петр Краснов

Из книги автора

Восьмая глава. Петр Краснов Петр Николаевич Краснов родился 12 января 1950 года в Оренбургской области, в деревне Ратчино. Там же в Оренбурге окончил агрономический факультет Сельскохозяйственного института в 1972 году. Работал агрономом в крупном совхозе, но всё больше