«Изволила восприять правление...»

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

На следующий день состоялись похороны Фёдора, и за его гробом вместе с Петром, уже царём, шла, вопреки обычаю, и Софья.

Распри между Софьей и молодой вдовой Натальей Кирилловной начались сразу же после похорон. И Софья тут же стала искать себе сообщников, чтобы утвердиться в роли правительницы при малолетнем брате. Она нашла опору себе в стрельцах, которые незадолго перед тем били челом на своих начальников, но ближний человек царя Фёдора дьяк Иван Максимович Языков велел челобитчиков схватить и перепороть. За несколько дней до смерти Фёдора целый стрелецкий полк бил челом на своего полковника Семёна Грибоедова, который мучил и обирал своих подчинённых и заставлял их как холопов работать в его вотчинах.

На сей раз Языков взял сторону стрельцов и велел посадить Грибоедова в тюрьму, а затем царским указом Грибоедов лишён был чина, имения его отобраны в казну, а самого бывшего начальника стрельцов сослали в Тотьму.

Как только власть зашаталась, стрельцы уже 30 апреля, на четвёртый день после смерти Фёдора, подали челобитную сразу на шестнадцать своих полковников, кроме того поступила челобитная на командира Бутырского солдатского полка, которую могли поддержать их сторонники в других полках.

Челобитная от 30 апреля отличалась от ранее поданных тем, что в ней стрельцы грозились самочинно расправиться с обидчиками, если их жалобы не будут удовлетворены немедленно.

1 мая всех полковников взяли «за сторожи» и посадили в тюрьму Рейтарского приказа, а из дворца убрали Языкова с сыном и близких ему по духу и службе двору Лихачёвых. Затем полковников вывели перед толпой стрельцов и били каждого батогами до тех пор, пока их бывшие подчинённые не закричали: «Довольно!» После этого каждый день в течение восьми дней полковников по два часа били палками по ногам, пока они не заплатили всего, что причиталось с них разозлённым стрельцам. И лишь после этого их выслали из Москвы.

6 мая всех выборных на Земский собор распустили, и одновременно с этим по Москве стали ходить слухи, в которых виновниками всех бед объявлялись Нарышкины и их сторонники, а защитниками стрельцов — Милославские.

Главными зачинщиками грядущего мятежа стали боярин Иван Михайлович Милославский, два брата Толстые и князь Иван Андреевич Хованский по происхождению своему Гедиминович, из давно уже обрусевшего служилого рода.

Между тем 11 мая приехал в Москву Матвеев. Все поздравляли его с возвращением, и сами стрельцы поднесли ему хлеб-соль. Однако Матвеев сразу же осудил их действия, и по Москве тут же стали передавать сказанные им слова: «Стрельцы таковы, что если им хоть немного попустить узду, то они дойдут до крайнего бесчинства».

Этого было довольно, чтобы Матвеев стал злейшим врагом стрельцов.

Вскоре по Москве пошёл слух, что якобы брат вдовствующей царицы — Иван Нарышкин, примерив на себя царский наряд, сел на трон, но Софья и другие Милославские стали укорять его за это, и тогда Иван начал душить своего тёзку — царевича, которого еле-еле сумели отбить дворцовые стражники.

А во вторник 15 мая в полдень, когда бояре собрались в Кремле в Думе, братья Толстые, примчавшись в стрелецкие слободы, стали кричать, что Иван Нарышкин всё же задушил царевича Ивана.

Стрельцы схватились за оружие, ударили в набат, и толпа со знамёнами и барабанным боем ринулась к Кремль. Боярская дума в страхе разбежалась. Тогда по совету Матвеева царица Наталья в сопровождении патриарха вышла с обоими царевичами на Красное крыльцо. Но и появление живого Ивана-царевича не остановило стрельцов, жаждавших крови. Не смог уговорить их и патриарх. Стрельцы кинулись на крыльцо и первым сбросили на копья начальника Стрелецкого приказа князя Михаила Юрьевича Долгорукова, а за ним — Матвеева и обоих изрубили на куски.

Ворвавшись во дворец, стрельцы повсюду искали Нарышкиных и их сторонников, заглядывая в сундуки, лари и даже в печные трубы, желая найти Ивана Нарышкина.

Были убиты десятки дьяков, бояр, дворцовых слуг, а их имущество разграблено.

На следующий день всё продолжилось снова, и снова кровь невинных жертв заливала Москву. Стрельцы успокоились только тогда, когда по настоянию Софьи им был выдан брат царицы Иван. Его за волосы вытащили из церкви, бросили в пыточный застенок и после долгих мучений отволокли на Красную площадь. Там его подняли на копья, потом бросили наземь и, изрубив в мелкие куски, втоптали их в грязь.

В этот же день взбунтовались боярские холопы. Вместе со стрельцами они пошли на Холопий приказ, разгромили его и уничтожили кабальные записи.

И хотя отныне холопы могли идти на все четыре стороны, почти все они либо вернулись к своим прежним владельцам, либо вновь похолопились, найдя себе новых господ, ибо холопство было в крови у всех них и они не только не знали, что такое воля, но и не представляли, как можно жить свободным человеком, потому что свободный человек должен был уметь кормить и одевать себя и свою семью сам, а холопов поил, кормил, одевал и говорил, что им делать, — хозяин.

Софья пообещала стрельцам выдать им все неустойки по прежним долгам, сверх того дать каждому по десяти рублей — деньги громадные, целое состояние — и выслать всех их обидчиков из Москвы. Тут же в ссылку были отправлены почти все Нарышкины, Лихачёвы и Языковы, сын Матвеева Андрей и ещё множество бывших стрелецких начальников.

По настоянию бунтарей во главе Стрелецкого приказа был поставлен их заступник и всеобщий любимец — князь Иван Андреевич Хованский.

По наущению Хованского стрельцы подали Софье челобитную, чтобы рядом с Петром был второй царь — Иван Алексеевич. 26 мая собранные с бору по сосенке москвичи и случайные люди из других городов, представлявшие, как им внушили стрельцы, всю Россию, пришли в Кремль и выкрикнули старшим царём Ивана, а младшим — Петра.

Через три дня, 29 мая, стрельцы по новой челобитной попросили царевну Софью «по молодости обоих государей» принять на себя правление государством.

И вслед за тем во все грады и веси «Великия, и Малыя, и Белыя России» были разосланы грамоты, коими все люди извещались, что «царевна София Алексеевна по многом отрицании, согласно прошению братии своей, великих государей, склоняясь к благословению святейшего патриарха и всего священного собора, милостиво соглашаясь на челобитие всех чинов московского государства, изволила восприять правление».

Появление на престоле правительницы-женщины было для Московского государства крайне необычным явлением.

Об Ольге Киевской не вспоминал никто — слишком уж давно она княжила. Правда, учёные монахи иногда говорили между собой о Зое Палеолог, византийской царевне, бывшей правой рукой и мудрой советчицей Ивана Васильевича III, коего в своё время называли «Великим», ибо именно в его правление Русь избавилась от Ордынского ига. Невольно приходило на ум, что и жену Ивана на Руси тоже звали Софьей.

Вспоминали и Елену Васильевну, царицу Московскую, которая была правительницей государства Российского и оберегательницей сына своего — будущего Ивана Васильевича IV, прозванного ещё при жизни его Грозным.

Знали об этих государынях и бывшие воспитатели Софьи Алексеевны, ранее учившие её различным премудростям, беседовавшие с нею об истории церковной и светской и теперь постоянно внушавшие ей мысль о её избранничестве и о великом жребии, выпавшем на её долю.

И более других преуспевал в этом верный её слуга, без конца певший ей дифирамбы и слагавший в честь её вирши, без меры восторженный версификатор Сильвестр Медведев.

Это именно им, Сильвестром, молодая царевна Софья воспитывалась в духе того, что человек духовный — «по телу — земной, по душе — небесный» — считается образцом христианина, к коему надлежит устремляться всякому, «взыскующему истину».

Для этого, прежде всего, должно быть «словесноумному», ибо только такой книгочей и любомудр есть звено, соединяющее небо и землю. И, как утверждал другой современный Софье поэт и просветитель — Карион Истомин, бывший одним из её духовных наставников, именно в таком человеке «вещь Боготворна зримо сомкнётся». И вообще все наставники считали Софью Алексеевну и «словесноумной» и даже достойной носить имя «Дома Солнечного».

Так назвал «мужеумную» Софью Сильвестр Медведев, поднеся ей собственную поэму, сочинённую им на смерть царя Фёдора Алексеевича летом того де 1682 года.

Эта поэма в значительной части была подлинным панегириком царевне, ибо Медведев, обыгрывая имя Софьи, отождествлял её с Софией — Премудростью и с самою Богородицей, которая одна и была Премудрой.

Софья Алексеевна хорошо знала Священное Писание и помнила слова: «Премудрость прославит себя и среди народа своего будет восхвалена». Вслед за тем Медведев наделял царевну семью столпами Солнечного Дома, которые по богословским канонам того времени представляли: Премудрость, Разум, Совет, Мужество, Благодать, Любовь и Милость.

Продолжая образный ряд своего панегирика, Медведев так раскрыл символ царского герба: «Сугубо главного Великого государства Российского орла суть две главы — пресветлые государи наши цари и великие князья Иоанн Алексеевич и Пётр Алексеевич, вся Великия и Малыя, и Белые России самодержцы, их же Бог, в Троице славимый тремя вечными венцами».

Здесь следует пояснить, что на государственном Российском гербе было три короны — Великороссии, Малороссии и Белой Руси. Две из них были на головах двуглавого орла, а третья находилась между ними.

Далее Медведев писал: «Крылья же орла — суть благоверная государыня царица и благородная государыня царевна, то есть Наталья Кирилловна и Софья Алексеевна, которые возносят сего орла славою добродетелей в поднебесную. Но очи свои орёл тот Российский обращает на Солнечный Дом, подобный свойствами своими самому Солнцу, на ваше пресветлое величество и увеселяет своё сердце созерцанием данной тебе мудрости». После этого Софья стала писать своё имя на грамотах для зарубежных государств вместе с именами обоих царей — Ивана и Петра. Следующим этапом должно было стать её полновластие, её единоначалие, называвшееся в России самодержавием.

И Софья делает первый шаг: заканчивает написание своего портрета — парсуны. В то время парсуны делались только с персон монархов. И для этой цели в штате Оружейной палаты значилось сорок живописцев и двадцать восемь иконописцев.

Софья заказала сразу несколько портретов, но для того, чтобы её инициатива стала известной в России и за рубежом, надлежало эти портреты протиражировать. Для этого нужно было уметь изготовлять гравюры, а таким искусством никто в Москве не владел.

Хотели поначалу пригласить специалиста с Запада, но после недолгих поисков обнаружили достаточно квалифицированного гравёра в Чернигове. Ему и заказали для тиражирования две парсуны: на первой были изображены и Иван, и Пётр, и Софья, зато на второй — только она одна. Причём в таком окружении, в таком обрамлении, которое заставило бы задуматься всякого хоть мало-мальски грамотного человека о том, кто и что изображено перед ним. И здесь вновь активно проявил себя неизменный панегирист Сильвестр Медведев. Он предложил окружить портрет Софьи пышными изображениями воинских доспехов и оружия, а также семью медальонами — по числу присущих царевне добродетелей. Но сведущий в политике человек — а именно только такие и принимались в расчёт и Софьей, и Медведевым, — знал, что семью медальонами с портретами курфюрстов-князей-избирателей окружают свои изображения императоры Священной Римской империи. Стало быть, налицо была очевидная портретная аналогия с самим императором — куда уж дальше!

Оказалось, глядели-то ещё дальше. Императора выбирали семь курфюрстов, а Софья представлялась не чьей-либо избранницей, а самодержицей по крови и роду, наделённая от Бога семью добродетелями.

И подпись под портретом тоже была весьма многозначительной: «София Алексеевна, отечественных владений государыня и наследница и обладательница».

Портрет печатали на бумаге и на тканях: шёлке, атласе, тафте. А один из портретов послали в Амстердам, бургомистру, который приказал перевести русские тексты на латинский язык и распорядился отпечатать сто экземпляров для распространения по Европе. Изменение верховной власти хотя бы по форме вселило надежду на то, что возможны и другие перемены. Особенно воодушевились раскольники, которых в стрелецких слободах жило не менее половины. На улицах и площадях появились их проповедники, призывавшие москвичей вернуться к истинной, старой, прародительской вере, поруганной проклятыми никонианами.

Князь Хованский, до той поры скрытно державшийся старой веры, открыто объявил себя старообрядцем, чем сильно способствовал усилению духовных идей протопопа Аввакума и его ближайшего сподвижника Никиты Пустосвята, жившего в Москве. Огонь старой веры разгорался ещё сильнее оттого, что в Москву только что пришли слухи о мученической смерти Аввакума, сожжённого в ссылке, в сыром срубе вместе со своими ближайшими сподвижниками.

На воскресенье, 25 июня, было назначено венчание Ивана и Петра на царство, а на 23-е стрельцы-раскольники потребовали открыть собор для свободного обсуждения вопросов веры.

В назначенный день утром раскольники во главе с Никитой Пустосвятом пришли в Кремль, но Хованский уговорил их перенести открытие собора на неделю.

5 июля страсти накалились до предела, но собор всё же открылся. Вместе с патриархом Иоакимом в Грановитую палату пришли Софья, Наталья Кирилловна, царевна Мария Алексеевна и сестра Алексея Михайловича — Татьяна Михайловна.

Невиданное это было дело, особенно для раскольников, чтобы среди князей церкви сидели женщины-мирянки, хотя бы и царского рода!

Спор шёл с переменным успехом довольно долго. Но когда чаша весов стала уверенно склоняться в пользу раскольников, Софья сама взяла слово. Она привела все аргументы в пользу официального, ортодоксального православия, говорила страстно, убеждённо, красиво, используя приёмы своих наставников-риторов Полоцкого, Медведева, Истомина, собственное незаурядное красноречие, но в конце концов поняла, что сторонников Никиты Пустосвята переубедить нельзя.

И тогда она прибегла к последнему доводу правителей — грубой, всесокрушающей силе: Никиту Пустосвята и пятерых наиболее активных его сторонников по приказу Софьи схватили стрельцы Стремянного полка, который был предтечей конной гвардии, и отличался особой преданностью престолу. Ересиарху отрубили голову, а его клевретов, побив кнутом, разослали по дальним острогам.

После казни Пустосвята надвинулась на Софью новая беда — князь Хованский, всё чаще упоминавший о своём царском происхождении от Великого Литовского князя Гедимина, похоже, стал заявлять свои претензии на шаткий московский трон.

Стали поговаривать, что 19 августа, во время крестного хода в Донской монастырь, стрельцы перебьют всю царскую семью, всех бояр и возведут князя Ивана Андреевича на престол.

Ни цари, ни царицы, ни царевны, ни бояре с крестным ходом не пошли, а 20 августа и вовсе уехали из Москвы — в Коломенское. Не было ни царской семьи, ни бояр и на праздновании Нового года — 1 сентября. А 2 сентября к воротам царской усадьбы оказалось прибито подмётное письмо, в котором Хованского обвиняли в том, что он собирается убить обоих царей, Софью, Наталью Кирилловну, патриарха и архиереев. Собирается выдать за своего сына одну из царевен, а прочих — постричь и сослать в монастыри, бояр же всех перебить. Софья тут же переехала со всеми своими ближними в хорошо укреплённый Савво-Сторожевский монастырь, под Звенигород, и немедленно разослала грамоты, обязывая всех служилых людей прибыть конно, пеше и оружно, ничем не отговариваясь, с великим поспешанием, чтобы извести воровство и крамолу Ивашки Хованского со товарищи.

13 сентября Софья переехала в село Воздвиженское, приказав, чтобы к 18 сентября съехались туда все бояре и служилые московские люди.

Накануне, 17 сентября, были именины Софьи, и в Воздвиженское прибыли тысячи людей. Ехал туда и Хованский, не подозревая о грозившей ему опасности.

Он был ещё в пути, когда Дума, прослушав подмётное письмо, которое зачитал им думный дьяк Фёдор Шакловитый, не желая спрашивать Хованского, заочно приговорила его к смерти. Навстречу Хованскому был послан с большим отрядом боярин князь Лыков, чтобы захватить и доставить его в Воздвиженское.

Лыков схватил Хованского-старшего и послал за Хованским-младшим. Княжича Андрея схватили в его подмосковной вотчине и привезли в Воздвиженское.

Хованских не пустили во дворец, а тот же Шакловитый в присутствии думных чинов вычитал им их вины перед воротами царской усадьбы.

Приговор кончался словами: «Злохитрый замысел ваш обличился. Государи приказали вас казнить смертию».

Отца и сына тут же и казнили, отрубив им обоим головы.

Боясь мести стрельцов за казнь их любимца и его сына, Софья тут же поехала в Троице-Сергиев монастырь — неприступную крепость, приспособленную к многомесячной осаде, и велела всем служилым людям немедленно двигаться туда же.

Софья за два дня добралась до Троицы, вошла в обитель и запёрлась в ней.

Далее события развивались совершенно в пользу Софьи. Стрельцы в Москве, узнав о казни Хованских, сначала схватились за оружие, но на Троицу не пошли, выставив лишь пушки у городских ворот да усилив надзор за боярскими холопами — вчерашними своими союзниками, боясь, что они выступят против них по наущению своих бежавших к Софье господ.

Софья между тем выжидала, с каждым днём накапливая силы, шедшие к ней со всех сторон. Стрельцы знали об этом и стали просить патриарха послать в Троицу архимандрита Чудова монастыря Адриана, чтобы звать на Москву Софью и её братьев, дабы принести им повинную. Софья, дождавшись Адриана, потребовала, чтобы в Троицу прибыли выборные по двадцать человек от каждого полка. Стрельцы покорно выполнили её волю и, явившись в Троицу, пали ниц перед царевной. Вычитав им суровое нравоучение, Софья велела, чтобы каждый полк подал повинную челобитную с поимённым общим рукоприкладством. После того выборных отпустили в Москву. С помощью патриарха такая повинная была составлена и подписана всеми стрельцами.

Софья с братьями и всем царским семейством возвратилась в Москву, въехала в Кремль как победительница, тотчас же заменив стрелецкие караулы дворянами и прочими верными ей служилыми людьми.

Начальником Стрелецкого приказа стал Шакловитый, начав своё управление казнью пяти заводчиков новой смуты и разослав по окраинам несколько десятков самых заядлых гилевщиков.

Так, почти бескровно, положила Софья Алексеевна конец великой смуте и с этой поры семь лет управляла Россией от имени двух своих братьев.