В одном проценте вероятности

«…В беде надежней всех

Не тот, кто мощен и широкоплеч, -

Одолевает в жизни только разум».

(Софокл «Алент»)

Григорий, после произошедшего, уже дважды имел встречу с «Седым», но как-то странно, не получил ожидаемого нагоняя, напротив, хоть и не похвалу, но разрешение на новый запускаемый проект и обещание помощи, если что-то пойдет не так. Алексеем же теперь тот собрался заниматься сам, впрочем предупредив чтобы «Усатого» не выпускали из видимости и пока вывели, вместе с участвовавшими в перестрелке «лианозовскими», из игры…

Сын Алексея был в стабильно тяжелом состоянии, если и витала надежда на его выздоровление, то только у родственников – все дыхательные пути мальчика были обожжены, хотя снаружи не было ни одного ожога, да и вообще ничего, что могло бы угрожать жизни. Если бы всего на пару минут раньше его вытащили из машины, то он отделался бы легким испугом, так как осознать потерю матери был еще не в состоянии.

Этот маленький человек, будто бы боролся со смертью сознательно, хотя бы для того, чтобы дать возможность отцу попрощаться с ним, еще не ушедшим в мир иной. Год жизни, который он прожил в совершенно счастливой семье, останутся всем, что будет напоминанием о жизни вообще Алексею, и о том, что она вроде бы, когда-то была еще долгое время, оставив огромный рубец на всю душу этого человека…

…Уже на третий день, когда все допросы еще были запрещены, а клиент ожогового отделения, охраняемый одновременно четырьмя сотрудниками новообразованного спецподразделения милиции СОБР, с пристегнутыми к кровати руками был посещен человеком, которого он узнал не сразу, а вспомнив, почему-то не был удивлен…

…«Седой», придвинув услужливо поданный стул к самому изголовью и присаживаясь, загадочно улыбался, глядя прямо в глаза больному, но это не выглядело издевкой, а скорее попыткой вернуть понимание многогранности и многополярности мира, в котором еще есть добро, надежда и спасение. Все, что нужно было человеку, одетому в белый халат посетителя – понять доходят ли его слова до сознания раненного арестованного или нет. Получив положительный ответ, моргнувшими глазами, гость начал, заранее попросив всех удалиться из палаты, очень внимательно глядя в, полуприкрытые опухшими веками, но смотрящие на него, глаза:

– Все очень неважно складывается, друг мой, единственный, кто может вам всем помочь, сидит сейчас перед тобой. Не верь ни единому слову, которые во множестве услышишь завтра. Хотя у Виктора Ильича то же далеко не все гладко – предъявленное обвинение в убийстве и…, но ни это главное, против вас включились силы, противостоять которым вам, в одиночестве, по крайней мере без поводыря, будет сложно. Суть – я предлагаю решение всех вопросов моими ресурсами в замен просто обещания подумать о предлагаемой мною службе…, не совсем государству, но Родине, кажется именно ты объяснял мне когда-то разницу между двумя этими понятиями. Я не требую ответа сейчас, просто… – Алексей с трудом зашевелил губами, что заставило пришедшего наклониться:

– Ииияяяя… – «Седой» сразу понял, что судьба супруги точно не была известна прикованному, в прямом и переносном смысле, к постели, а лучшим и полезным для дела станет только правда – по крайней мере сейчас:

– Алексей…, я не вправе лгать…, даже скрывать…, – эх…, ни я должен это говорить! Но раз так…, жив только твой сын, но состояние его не внушает надежд… – Глаза, внимательно слушающего, закрылись, мышцы расслабились распластав ноющее тело с растерзанной душой. Нет, слезы, такой киношной и такой нужной при описании и увеличении чувственности действия описанного, не было. Потухший огонек взгляда, как одиноко упавшая у камина искорка, еще каким-то образом жившая и дающая, пусть и микроскопический отблеск и даже не красного, а желтоватого оттенка, превратилась в пепел, как и все, к чему он теперь будет прикасаться…

Он не чувствовал ничего и не заметил как уходил «Седой», прежде вложив ему что-то в руку. Где-то вдалеке остались слова, произнесенные удаляющимся в никуда голосом о том, что с этим делать. Через какое-то время придя в чувства, Алексей вспомнил о них, взглянул на какой-то брелок, зажатый в ладони, но кроме светлого креста больше ничего не разглядел… Боль пронзила все тело, на немного задержалась в голове и медленно начала сползаться к груди, где все отчетливей проявлялась одной и той же пульсирующей мыслью: «Зачем мне все это, если ее больше нет?!»…

* * *

Следующий день показал правоту слов «Седого», правда на еле слышный вопрос о его жене, Алексей получал неизменный ответ:

– Да чо ты все о ней, забудь с твоим-то сроком и о бабе думать!.. – Правда, по мнению следователя в самый подходящий момент, чтобы расслабить и так уже выбившегося из сил и словно распятого на койке, как на кресте, что забавляло милиционера, он добил «Солдата»:

– А ты разве не знаешь, что твой тесть – «великий стрелок». Именно он первой же пулей и ухлопал дочь, аккурат в височек попал?!.. Нет?… Ну, тогда извини… – Такая ложь, правда, после оказавшаяся правдой, да еще в таком тоне, кроме негодующей ненависти больше ничего не могла вызвать.

Черствеющая душа уже более не могла противостоять желаниям мести, а виновность за происшедшее перекладывалась на сегодняшних мучителей. Ему все казалось, что не попади он сначала в отдел УВД, а после сюда, то смог бы что-нибудь предпринять, из того, что изменило бы ситуацию кардинально.

Совершенно не понятно было сказанное вчерашним гостем о состоянии сына, которое по его словам не позволяло на что-нибудь надеяться, но это была та самая малость, с которой человек начиная верить, убеждает себя, что все уже прошло и опасность миновала. А потом, он был уверен, что и мать, и отец, как бы им трудно не было, сделают все от них зависящее: нужно будет продать квартиру – продадут, нужно будет чем-то пожертвовать – пожертвуют большим, хоть самой жизнью. Но всего этого никому нужно не было – ни людям ни обстоятельствам, ни Господу, в непознанные планы которого ни оживление Ии, ни спасение Ванечки не входило:

– Что же тогда?!.. – Кричал он в своем сознании:

– Что! Почему он! Почему именно с ним все это произошло и происходит именно с ним!.. Происходит именно то, что в принципе не должно было произойти, на что любой разумный человек оставил бы один процент вероятности. Одииин!.. – Мысли, плескающиеся и бьющие по полушариям, причиняя небывалую боль – не физическую, на эту он уже не обращал внимания, а на ту, которая вела прямиком к безумству. Казалось, еще чуть-чуть и мозг отключит разум, оставив работающими лишь участки, отвечающее за жизнедеятельность в образе растения. Пусть так, пусть, лишь бы не чувствовать этой боли!

* * *

Действительно все, что с ним происходило три с половиной года после знакомства с Ией, казалось тоненькой дорожкой, лЕбезной и не видимой, и каждый следующий шаг он опасался делать так, чтобы не промахнуться, теперь же он много дал бы из того, что был в состоянии, чтобы путь его стал иным.

Но во-первых, кроме жизни и здоровья дать не чего, а во-вторых – из этого никому оказалось ничего не нужным, похоже даже следователю…

Прошло две недели после всего случившегося, «Седой» выполнил обещание – все обвинения были сняты, «настоящие» преступники найдены, правда, как оказалось среди них не было действительно настоящих. Сейчас же он стоял и еще слабой рукой держал ручку, которой только что подписал документ – он соглашался… «убить» своего сына, отключив его от аппаратов искусственно поддерживающих его жизнь. Шансов не было – мозг ребенка был мертв…

По левую руку от Алексея стоял отец, по правую бывший, хотя почему бывший, тесть – все в втроем были уверены только в своей вине и совершенной безвинности двух остальных присутствующих. Первым тишину нарушил батя «Солдата»:

– Чего ждем, господа офицеры, может на кладбище – надо все таки договориться о внуке… или нет, наверное сыне… Я никогда не был мстительным, но сейчас еле сдерживаюсь… – На услышанное уголки нижних век, расположенные у переносицы его сына, странно поднялись коснувшись слезными канальцами верхних век, так не понятно слегка опустившимся навстречу, непонятным образом немного уменьшив площадь глаз. Не сощурились, а именно уменьшились. Как это получилось – не известно, наверное само собой и в это время в глаза ему смотреть становилось крайне не приятно, что и заставляло отворачиваться:

– Давай, бать, а мне нужно долг отдать…

– Эээ… Алёх, ну ка погоди, ты что это задумал? А?… Мы с Ильичом… – короче, если уж что-то делать, так нам с Витей. Ты еще молодой… – Лев Георгиевич, в свои шестьдесят с лишним был довольно бодр, крепок, оптимистичен и сверкал взглядом как хищный стервятник, впрочем таковым его взгляд был всегда. Нос с горбинкой, черные глаза, волосы с проседью, тонкие черты лица, среди которых выделялись совиные брови и расплывающийся над ними широкий лоб мыслителя, со всегда спадающей, чуть длинноватой лихой челкой, формировали выражение лица человека прямолинейного, мужественного, не отказывающегося пред сложностями от задуманного, да и вообще никогда не меняющего однажды принятого решения.

Если серьезно, то знающие его прибавили бы озорной взгляд, проявляющийся только исподлобья и никогда не смотрящий так с поднятой гордо головы. Он любил в молодости покуролесить, но сдерживался в этом возрасте, хотя бывали иногда, в особенности, когда чувствовалась поддержка Ильича, дерзкие незлобные выходки, никогда не портящие настроение отдыхающего коллектива. Он обожал книги, взгляд его зажигался при виде незнакомого фолианта, которым он обязательно старался завладеть. Память его впитывала все до мельчайших подробностей, в нужное время вынимая из своих недр необходимое, удивляя собеседников редкой сегодня эрудицией.

Он был горделив, несносен в рассказах о предках, где мог что-то преувеличить, ибо хороший рассказчик не умер в нем, как и знатный насмешник, и прежде всего над собой. Средний рост никогда не смущал его, в случае обращенного кем-то на это внимания, он любил повторять: «Это ни я не высок ростом, а вы неоправданно длинны!» Он любил свою супругу, Татьяну Алексеевну, и был джентльмен. Он был настоящий мужик со своими положительными, и не очень, чертами, впрочем и то и другое считая необходимыми составляющими почти эталона, каковым в шутку себя называл…

§ Пааап, ты чо людей убивать что ли собрался? Вопервых – не дурите… Ну вы даете… А во-вторых, если думать об этом – у меня все равно, и именно по причине молодости, получится и быстрее, и надежнее… А в-третьих – я обещал одному человеку дать ответ и именно сегодня… – При этих словах он вынул брелок, оставленный «Седым» в день посещения им в больницы, покрутил в руках, и приблизив к глазам, прочитал, как будто начало римской проскрипции:

§ «ЧЕРНАЯ СОТНЯ»… Ннн – дааа… Часа через два буду на кладбище, а затем… найдемся…

Оставшиеся вдвоем мужчины, переглянулись – их озабоченность о сыне стала единственным важным занятием на сегодняшний день. Да, да о сыне – ибо для одного он был родным, а для другого стал то же тем единственным звеном, которое соединяло его со смыслом жизни. На самом деле Виктор Ильич Мороз из последних сил держался за это существование и в большинстве своем именно из-за Лёшки, которому было явно тяжелее и который кажется потерял основные ориентиры.

Судьба зятя была очень ему дорога и в тайне от всех он собирался оставить квартиру в Ленинграде именно ему, а сам… – а сам «отправиться» к Ярославне, Ии и Ванюшке. Правда был сон, которых он не видел уже лет двадцать, не считая конечно того бреда в госпитале, а этот прямо цветной, как наяву в котором они отталкивали его от себя, будто бы говоря:

§ Не вздумай! Если решишься покончить с собой, то мы никогда не будем вместе!.. – Он и не решался. Его девочки были верующими, а православие не только подобное осуждает, но и утверждает, что покончившие с собой, даже не захораниваются на кладбище, но вне ограды, и чуть ли не прямиком попадают в ад! А он был уверен, что те, кого он так любил, могут находиться только в раю.

Последнее время он ничего не планировал, только на завтра. Правда не завтра, а на днях он поедет в Рязань, к тому самому батюшке крестившего Алексея и венчавшего их с дочерью, просить направить его на путь… на какой-нибудь, он согласен на любой, указуемый священником, так как первый раз в своей жизни он не знал что делать. Лёвушка и Лёха не могли его поддержать. Лев работал и уже в эти дни отгулял все, что накопилось и даже возможное за будущее. Сын же пропадал днями на кладбище и не желал иного…, пока во всяком случае. Он просил не теребить его еще пару дней, с чем все согласились…

…Странным было то, что никаких последствий со стороны нападавших не было и никто не знал, что с этим делать. Скорее всего они просто попрятались и выжидают суда над теми, кого судят вместо них. Ужасно мало сил, а осознание бессилия делает тем временем человека, без мотива к сопротивлению этой навязчивости, слабым, податливым и апатичным.

Через пол часа, после расставания с отцами, хотя про это он уже забыл…, не то чтобы забыл, просто не обратил на это внимание, Алексей был на месте. Сегодня отсчет времени шел от момента подписания бумаги, которая освободила его сына от мук пребывания его души между тем духовным и нашим материальным миром – именно так он объяснил себе необходимость сделать то, что сделал. Но не желая отпускать Ванечку, пусть и такого, он не дал бы воссоединиться ему с матерью. Поняв это, ему сделалось еще больнее. Сегодняшнее же событие, как не странно, сбросило большой камень с его души…

…Сейчас, уже буквально перед входом в условленное ранее с «Седым» заведение, ему вспомнилось личико его мальчика, видневшееся через стеклянный кофр камеры, где тот находился. Несмотря на его младенческий возраст, выражение лица казалось осознанно-взрослым. Присматривающемуся через наворачивающиеся слезы, Алексею показалось, что младенец улыбался и радовался происходящей вокруг него суете по отключению всяких трубочек, резиночек, гофрированных шлангов и перевязочек с присосками и контактами. Возможно душа чувствовала приближение свободы…, но путь к ней лежал через потерю «Солдатом» последнего мостика со счастливым прошлым.

Он понимал, что сына сейчас увезут, после чего он сможет увидеть его лишь дважды: в церкви при отпевании и на похоронах. Представились физические последствия разложения, маленький гробик, ангельское личико, обрамленное кружевами и бутонами цветов – отец гнал от себя эти мысли, морщась и стараясь дышать глубже. Он пошатнулся, когда завернутое голенькое тельце пронесли мимо за стеклом бокса, хотел постучать и попросить, что бы…, но понял – нужно удержаться прямо сейчас… и навсегда…

…В ресторане никого не было, Алексей, подозвав официанта, показал оставленный ему брелок, как было условлено, последний кивнул, вернул вещицу и отошел, что бы через минуту пригласить к уже ожидающему господину. Им оказался сам «Седой»…

…Заведение было оформлено на китайский манер, восточной кухней, а еще точнее, именно стилизованной под эту самую кухню. В сереньком неприметном костюмчике, из легкой дорогой ткани, в некоторых местах плотно прилегающей к телу, тем самым дающей понять по выпирающим буграм мышц о физической подготовке его обладателя. Спортивность человека не вызывала сомнений, при чем не та, что имеет своей целью удивить окружающих, а та, что стала уже образом жизни и необходима для нормального функционирования организма, часто преодолевающего экстремальные нагрузки. Возраст, в отличии от подготовки был сложно определяем и помещался в предполагаемую вилку: 35–50 лет.

Сказать, что их отношения с Алексеем уже состоялись, значит не сказать ничего. «Седой» был из тех редких феноменов, которые обладают почти идеальной памятью и мгновенной реакцией на все происходящее, при всем при этом развитость этих качеств не была однобокой. Он идеально помнил не только то, что видел или слышал, но и что читал, а так же выводы вместе с анализами, в общем все, с чем когда либо носились в его сером веществе нейроны головного мозга.

Иногда он для большего воздействия на мнения собеседников и убедительности, пародировал… нет, скорее точно повторял не только голос и интонации, но и буквально буква в букву сказанное оппонентом в прошлом, после чего, как правило, необходимости убеждать больше не было. Ничего зазорного он в этом не видел, напротив, ссылаясь на историю, любил приводить в пример М.И.Кутузова, который в молодые годы, за подобное пострадал, и пострадал потому, как использовал свой дар не для дела, а смеха ради.

Обороты его речи были необычайны и прежде всего использованием их из разных времен и всевозможных притч, смысл которых был не всегда ясен. Правда все это не говорило о сложившихся отношениях между ним и «Солдатом», а ведь это отдельная тема, имеющая начало еще несколько лет назад.

Мы никогда не узнаем настоящих данных, этого опытного человека, серьезно подготовившегося к сегодняшнему разговору, кстати, что было совершенно ни к чему – ибо Алексей долги не только признавал, но и всегда возвращал, и к данному им слову, и не важно кому, относился серьезно.

Можно считать, что два этих человека на сегодняшний момент были в некотором смысле загадками друг для друга, все что было у них на душе – глубоко спрятано, несмотря на открытость и максимально допустимую откровенность. Изредка, внимательный глаз собеседника, участвующего в интересном обсуждении с одним из них, мог заметить, несмотря на всю увлеченность в беседе, его почти полное отсутствие.

Странным было, заметив подобное, наблюдать логичность мыслей непосредственно здесь, а так же живую, соответствующую моменту, мимику, нормальную реакцию на тему и на произносимое другими.

Собеседник, ловя себе на подобной мысли ощущал, вроде бы, его нахождение здесь, но при полном его душевном отсутствии, правда получая все интересующие ответы, невольно задавая себе вопрос – а если он не здесь, то где?

Итак, их отношения имели уже несколько лет, хотя представляли собой полное отсутствие общения в течении всего этого времени, но… все же «Седой» всегда помнил о курсанте, кое чем отличавшимся от большинства, из числа проходящих с ним собеседования. Привлечь его после выпуска из училища, значило не воспользоваться полностью потенциалом последнего.

Действительно, тогда селекция выглядела несколько иначе, если не сказать проще – выбрать лучших или же точнее более подходящих, подписать бумагу и по получению чина лейтенанта направить его на какое-нибудь местечко. Все было регламентировано и заранее определено: строитель – значит строить или содержать и обслуживать построенное…, хотя здесь тоже, как и везде свои нюансы, может одновременно и подсматривать и докладывать, правда последнее не для Алексея.

Вряд ли применимо это было тогда, но сейчас с его характером, качествами… – да даже дело не в них, а скорее в полном комплексе их и сочетания, подходил более чем.

У Алексея же не было особых причин вспоминать, а тем более думать о сегодняшнем собеседнике до попадании в больницу. В его жизни он появился, разумеется не случайно и, тем более, неспроста именно в это время. Он полагал, основываясь на своем убеждении, что все неизвестное когда-нибудь проявляется, и именно тогда, когда эта информация наиболее нужна одному и наиболее нежелательна своим открытием другому – всему свое время. На сегодняшний день «Покупатель» помог ему и его семье, то есть тому, что от нее осталось.

Совершенно точно понимая, что просьба, а точнее предложение, которое он сейчас услышит, будет адекватно оказанному одолжению, а значит отнюдь не участие в игре в футбол и не рыбалка, а нечто, что поможет достичь определенных целей, причем человек способный поменять местами обвиняемого, пусть даже огульно обвиненного, на такого же невиновного человека в самый разгар следствия, да еще не одного, наверное нуждается в услугах еще более серьезных. А потому Алексей шел с уверенностью в том, что вне зависимости от услышанного, согласие он все равно даст, чем бы этот возврат долга не обернулся.

«Седой» же, тоже в этом не сомневался, просто ответный шаг или плата за оказанную услугу, пусть даже это выглядело как возврат долга, как это определил для себя Алексей, не были его целью. Что же тогда? Работа на постоянной основе, но само предложение таило в себе опасность – ибо всегда существовало предположение: подобное «оружие» иногда стреляет не по назначению, а бывает даже поражает и хозяина. Потому все нужно было «обтяпать» таким образом, чтобы не выглядеть непосредственным собственником, оставив некую прокладку, от которой тоже, между прочем, возможно нужно будет избавиться.

Сейчас у «Седого» готов был план операции, выглядевший лишь звеном в целой партии, в алгоритме которой было заложено и уничтожение прежней, вышедшей из под контроля «машины», в виде недавно рассыпавшейся бригады «медведковских», некоторые осколки, которой создали свои, так сказать, структурки по отъему финансовых средств, крышеванию, и разного другого рода преступной деятельности. Сложилось так, что эта прежняя «шайка-лейка» попала в его поле деятельности и благодаря двоим участникам из этой среды – парни, сами того не понимая, выполняли задачи обусловленные целями поставленными «Седому» кем-то, находящемуся выше него самого. Могло бы это быть по-другому? Кто знает, но пошло именно так. Ведь на сегодняшний день почти ни одна структура не находилась в жестком подчинении одному лицу, а соответственно имела выбор, что порождало неуверенность не столько в завтрашнем дне, сколько, прежде всего, в доверии. С этого разговор и начался:

– Алексей, прежде всего, прими мои соболезнования, произошедшее ужасно! Я обещаю, независимо от финала нашей сегодняшней встречи, помочь тебе разобраться, найти виновных, ну а дальше, как сам решишь (неудивительно, ведь смерть этих «виновных» так хорошо ложилась в планы «конторского корректора»)…

– Спасибо…, ннн-дааа, не особо-то мы знакомы. Ну значит – так тому и быть… Спасибо, прежде всего за помощь, в этой ситуации… В общем, спасибо, чем смогу – послужу, рассчитывайте на меня, даже, наверное, так – я полностью ваш…

– Забегаем…, конечнооо…, ведь так говоря, ты даже не представляешь, что я могу попросить или какие планы строю с твоим участием…

– Ну почему же, человек обладающий такими неограниченными возможностями, которые вы продемонстрировали, обладает почти неограниченной властью, а раз так, то либо желает ее увеличить, либо удержать, что всегда сложнее. А это, как я понимаю, должно либо быть насилием, либо граничить с ним. Вы же тогда в училище не оловянных солдатиков собирать в свою коллекцию приезжали, хотя… кто вас знает зачем…

– Леш, давай так – прежде всего поговорим о взаимном доверии. Ведь доверие – консистенция не стабильная и больше газообразная, достаточно просто задуматься, и не правильно сориентировавшись, перестаешь верить. Даже у очень преданных людей может включиться механизм защиты, а у каждого он свой! Помнишь какие слова в житие у Николая Угодника, якобы им сказанные: «Золото испытывается огнем, а сердца верных во время искушений…»

– Возможно, но я эту часть истории вообще не знаю, и как мне кажется – это больше о верующих и об их вере…

– Именно, но все едино. А знаешь кто сказал: «Кто не со Мной, тот против Меня; и кто не собирает со Мной, тот расточает».

– К чему это все? К тому же я вообще ни с кем и не изза чего…, деньги не особо теперь важны, семьи нет, будущего тоже, дело доделаю… иии даже не знаю, чем жить дальше. Так что с вами, не с вами – это как получится, правда хотелось бы отплатить тем же…

– Вот именно – на важное нет времени, суета и печаль застили душу, а уныние поедает разум, что есть смерть при жизни. Между прочем…, гм…, в этой жизни почти все кажется настоящим…, до тех пор пока человек не встречается со смертью… – глаза в глазницы, и даже не со своей, а с чужой, тебе ли этого не знать?!..

– К сожалению так – подпишусь под каждым словом.

– Так вот по настоящему в этой жизни бывает только смерть, и чем ближе ты к ней, тем реальнее себя ощущаешь. Причем не только ты… А подходит время, когда для многих именно ты и становишься реальностью не оставляющей никакого выбора… В общем, Алексей, мне нужен человек, способный добывать информацию, обрабатывать, анализировать, находить, планировать, и осуществлять…

– И чего касается эта информация…, иии… осуществление чего?

– Жизни и смерти, друг мой… – Стало понятно, что сейчас беседа зайдет в русло, в которое нужно самому либо «заходить», либо отказаться, но «зайдя», выхода уже не будет.

– Другими словами найти и уничтожить, а кто же будет решать «кого», так сказать – «взвешивать и признавать ничтожным», или это вопрос доверия?

– Думаю, что так…, да кстати, фразу, которую я тебе привел – из «Евангелия от Луки», а слова эти принадлежат Иисусу Христу. Понимаю, что все вместе сказанное ни как не состыкуется. Возможно. Но не это главное.

– Что же?

– Придет время и состыкуется… – но это ты поймешь, лишь начав… – Их глаза встретились… Алексей знал причину, по которой взгляд напротив притягивал и поэтому фокусировал свой чуть глубже затылка, будто бы глядя сквозь, сам же уже автоматически сделал движение уголков век у переносицы на встречу друг другу. Этого последнего движения не ожидал «Седой», а точнее ощутил неожиданное – чем-то от этого резануло… какой-то неприятностью, а повисшая тишина создала неудобство неизвестности…

Просто Алексею или Лелику, как называли его только близкие и он сам, «про себя» разумеется, не было все равно. Он никогда не мстил, но сейчас при, рассмотрении нескольких фотографий, переданных «Седым», среди которых был «Усатый» и двое из «лианозовских», в нем боролись два чувства: воздать им должное, иии… не опускаться до этой грязи – сами свое найдут!

Первое подогревалось желанием опровергнуть свое бессилие, явно проявившееся в момент перестрелки, хотя его не было там, но он обязан был присутствовать, и убивать! А что же еще?! Тем более теперь, когда к этому подталкивало действительно чувство долга, а не долг…, долг выдуманный и подло образованный…

Еще лежа в больнице, «Солдат» дал себе слово: если «Покупатель» сдержит данное обязательство, то Алексей выполнит любой его каприз, даже если тот пожелает чтобы он сделал себе сёпуку – сделает, и с превеликим удовольствием.

Конечно принципы остались, но все происходящее выстраивалось именно так, что он имел возможность оправдать перед собой любой свой поступок, а ни это ли единственное необходимое условие? К тому же, он еще не встречал человека, который бы не произнес так или иначе фразу, узнав о его несчастье, о необходимости смерти тем, кто был виновен в произошедшем. Справедливости ради нужно заметить, что какая-то его часть сопротивлялась, наверное она называется совестью или душой. Но холодок начинающий замораживать чувства, оттеснил все сомнения.

Взглянув еще раз с неприязнью на фотографии, он произнес:

– Правильный расчет – они мне то же не нравятся, особенно вот этот, с усами. С чего и когда начинать?… – Вместо ответа «Седой» взял, лежащий на углу стола со стороны Алексея свой, оставленный ему в больнице, брелок, убрал его в карман, из другого вытащил коробочку из черного, тяжелого дерева с витиеватой инкрустацией серебром и золотом, с вплетенной в нее буквой «С», и протянул сопровождая словами:

– Римская цифра «С» – «100» – это ты. Я и те из немногих, которых я представляю, уже поняли и знают этот смысл, если увидишь у кого-то одну из цифр на подобном брелке, представляйся, как «сотый»… – И это означило, что теперь обратного пути уже нет. Затем вытащил из внутреннего, нагрудного кармана конверт и положил на стол:

– Здесь адрес, с которого можно начать. Достаточно одного «Усатого». Ни в действиях, не в выборе не ограничиваю. Если проблемы с «железом», скажи Григорию…, не смотри на меня так – у него нет такого предмета, как в этой черной коробочке, хотя и он, как и каждый из нас некий инструмент…

– Да, конечно…, впрочем, такой же как и я…

– Нет… не то, даже посыл не тот. Он служит двум господам… Между вами никогда не будет знака равенства. И не потому, что он другой – он не из нас. Скорее всего… я, ты, и другие погибнут, но со временем ты поймешь – это того стоило… Это и есть та причина, из-за которой не просто можно, но и нужно жить так – жертвуя всем. Вопросы?

– Национальный состав… вот с такими коробочками?

– Хм! Оригинально, но не лишено смысла – тебя устроит… Еще?

– Какая цифра у вас?… – Показывая на свою, на коробочке. Вместо ответа собеседник снял с указательного пальца правой руки перстень с прозрачным голубым камнем с обработкой «кабошон», сквозь который четко был виден мальтийский крест белого цвета, повернул обратной стороной, так что бы было видно латинскую буква L – «эль», означающую – «50».

– Не густо…

– Те, что предо мной – живут почти «вечно», то есть умирают своей смертью, и все же уходя, передают последующему… – Может все это и покажется интересно, и интригующе, но апатия, в состоянии которой находился Алексей или, как теперь «Сотый», было наилучшим состоянием, но все же не унынием, сопровождавшим его последние несколько дней. Сказать правду – восторга от услышанного у него не было, но появилась какая-то надежда в обретении смысла. Все что он понял из глобального: кто-то, с чем-то то ли борется, то ли противостоит чему-то, то ли…, в любом случае смысл должен быть, и он устраивает как минимум 99 человек и явно не самых глупых – либо все пройдет, как все проходит, либо наступит время, как наступает для всего, что имеет начало, пусть даже если это будет конец.