Опустошенье

Наступил день отъезда Ии с родителями, уединившись, мы переживали расставание, будто оно должно было быть навсегда. Я уже купил себе билет назавтра. До новой встречи оставалось чуть больше суток. Отцы настояли что бы я не провожал, но посерьезнее подумать, каким образом самому завтра отправиться в путь незамеченным – береженого Бог бережет. А о них есть кому подумать, вот еще и вооруженного «гвардейца» приставили, да и мой отец поможет – беспокоиться не о чем.

Ия все переживала, как я смогу устроиться на новом месте, но была рада возвращению в родной город. За время учебы и я с Ленинградом сроднился, тем более, что был обязан именно ему знакомству со своей женой.

Сегодня не хотелось упускать ни секунды, я ловил каждый ее взгляд, а она каждый мой вздох, наши руки не размыкались, а губы искали соприкосновений, пусть даже мимолетных и совсем не ощущаемых.

Оправдывая переезд мы все больше и больше находили плюсов, начиная от детского садика, в который должен пойти сынишка на следующий год, а лучшая подруга Нины Ярославны заведует самым ближним к их дому в Питере. То, что придется поначалу жить с родителям совершенно не пугало, продав «однушку» в Москве, можно купить там на те же деньги двухкомнатную – словом одни выгоды, а климат, да что климат – живут же там люди, к тому же вспомнили о родственниках в Кабардино-Балкарии, которые всегда рады нас видеть.

Мои отец с мамой любили Ленинград и стали задумываться – может тоже переехать, Ильич так обрадовался этой мысли, что брался не только помочь с переездом, но и обещался подыскать бате достойную должность – они с ним буквально спелись, и не в смысле спились, но просто не чаяли души в друг друге.

Я уже лелеял встречи со своими сокурсниками и бывшими сослуживцами, некоторые из них переехали в северную столицу, а двое ждали уже восстановления, правда не совсем как хотелось, но все же на службе.

Я, не выдержав Ииного взгляда, прижал ее к себе, с какой-то дрожью, и нервозным ощущением каждого удара ее бьющегося сердца, закрыл глаза и медленно поцеловал, сначала в губы, потом носик, лоб, щеки и наконец глаза – они оказались влажными и горячими. Вглядевшись, с умилением разглядел – плачет:

– Ты не представляешь, Леличка, как я счастлива, что ты меня любишь. Поначалу, дурочка, так боялась к этому привыкнуть, думая что не может же человек постоянно испытывать такие чувства, а теперь сама боюсь отвыкнуть. Я без тебя умру…, я так боюсь тебя потерять, а ты постоянно попадаешь в такие страшные истории и так пугаешь меня, порой кажется вот – вот и сердце остановится, а с другой стороны умереть счастливой и любимой, наверное тоже счастье!

– Ну что ты все о грустном. Малыш, давай-ка подумаем, что будем делать в первый день по моему приезду…, послезавтра…

– А у тебя что выбор есть?! Лель, я ведь соскучусь и совсем не о своих рухлядях и реставрациях думать буду, у меня только ты и Ванечка. Так что будешь благодарить меня за теплый прием и королевское ложе. Забыл, наверное, как первый раз попал на него?!

– Да уж, такое забудешь! Милый мой малыш, с тобой каждый раз, как первый, чем это ты меня околдовала? Что мама твоя Ильича, что ты меня…, ты только не расколдовывай, а то смысл жизни пропадет… – В дверь постучались, пора было одеваться, такси на подходе, а значит остались последние минуты, хотя всего-то день потерпеть, правда бывает и день растягивается в вечность. В командировках и по две недели в разлуке были. Может быть необычность происходящего и, все таки, кардинальные изменения в жизни каждого из нас и, конечно, к лучшему, но все же – изменения, а их мало кто любит…

Я быстренько оделся и решил сбегать к остановке автобуса за цветами, где ими торговали две сердобольные старушки допоздна – без меня все равно не уедут, а дамам будет приятно – это та мысль, которая, кроме теплых ощущений ничего не предвещала, и которую я не прощу себе до конца жизни! Никогда, более ни одной женщине, я не смогу наверное покупать цветы – не смогу пересилить себя, только ей, пусть и уже…

Поцеловав в коридоре Ию и не желая мешать сборам, я предупредил Пожарского и остальных, чтобы не уезжали без меня, и заверил, что вернусь буквально через пять минут. Милиционер попросил показать ему ближайший телефон-автомат, ведь у нас не было телефона, и сказал что будет ждать всех внизу. Его никто не предупредил о наших отъездах заведомо, мало того он подумал, что мы уезжаем все вместе, а значит я! Он обязан был сообщить своему начальству об изменениях, что и сделал через пять минут. Эта информация моментально дошла до Гриши и тот «кинул» «Усатого» на амбразуру, дав ему полную свободу действий, только бы как-нибудь задержать отъезд, устроить опоздание на поезд, да что угодно, только бы я не уехал или, хотя бы задержался. Не мытьем, так катанием, не уговорами, так силой он рассчитывал добиться своего, и ведь всегда получалось, и осечек не было, но ни в этот раз!..

Такси уже давно подъехало, вещи не сразу поместились, хотя основные должен был вести я. Но все постепенно уладилось, словно специально задерживая, и тем самым позволяя событиям развиваться по страшному сценарию. Я уже купил цветы и подымался от проспекта Вернадского к дому по длинной лестнице, проложенной по спине высокого холма, предвкушая удовольствие, которое смогу подарить перед самым отъездом дамам, тем самым дав им тему для разговора и повод погордиться Ийке…

* * *

«Усатый» не придумал ничего умнее и, как всегда, решил действовать наскоком. В это время Ильич поднялся за забытыми свежими подгузниками для внука, и не найдя их, выглянул из окна, чтобы уточнить где они.

Три машины подлетели к такси с двух сторон, перекрыв выезд. Из них, пока спокойно двигаясь, начали выползать, как тараканы, около десятка «лианозовских». Первым к моим родственникам приближался «Юрок», то ли он растерялся, не увидев меня, то ли хотел нагнать страха количеством, а может требуемая очередная доза не давала думать адекватно и торопила отвалить к спокойствию.

Он подошел со стороны Ии, но перед ней встал мой отец, который услышал следующее, хоть и спокойным тоном, но с вызывающей интонацией – других Юрок и не знал:

– Здорово старый, а где твой сын-то, он нам должен?!!

– Сынуля-то, да как видишь – нету. Дома он… – В это время Ильич из окна увидев надвигающуюся угрозу, крикнул:

– Лёва, Лё… твою мать – не дай Бог!.. – И вылетев из квартиры, понесся по лестнице, вынимая из кобуры наградной, хромированный ПМ, с которым никогда не расставался.

«Усатый», услышав крики из окна, обратился к своим:

– Обааана. Это кто же такой нервный?!.. – Повернувшись, кому-то показал знаками на подъезд. Из кучки отделились двое и поспешно направились к подъездной двери. Лианозовская шантрапа до встречи с «Гриней» промышляла всякой мелочевкой от квартирного воровства, впрочем, считающимся приличным занятием в воровском мире, уличных наскоков и, конечно, до автомобильных краж. Сами машины брали редко – «бомбили» все, чем был богат салон.

Так вот, чтобы обезопасить свои предприятия, двоих покрепче обычно ставили у входной двери, из которой мог выбежать предполагаемый хозяин, заметив что в его собственности кто-то копается. Выбегавший, обычно не думал что у него за спиной и сразу летел к месту парковки своей машины, как принято – в трусах и майке, сжимая в руке что-нибудь тяжелое.

Для парней, прячущихся за дверью, было совершенно не важно, чем вооружен владелец. Ему, проскакивающему мимо, либо делали подножку и били по затылку, либо сразу делали последнее, «усыпляя» таким образом на достаточное время. Осечек не было, не могло быть и в этот раз…

Таксист, уже уложивший вещи, а теперь заливающий бензин в горловину бензобака из огромной канистры, оценил обстановку и сначала тихонечко начал отходить в сторону, а когда дверь подъезда с грохотом раскрылась и выбегающий Ильич не успев ничего понять, получил удар сзади по голове, бросил металлическую емкость, упавшее чрево, которой постепенно извергло под машину огромную лужу, и рванул что было сил, тихо без криков о помощи, спасая свою задницу, даже не увидев что происходило позже…

События развивались слишком быстро и с молниеносным обострением, которого никто не ожидал.

Отец оказался в ужасном положении, будучи неподдельным джентльменом, до сих пор, очень любящим свою супругу, сначала подался в ее сторону, оставив Ийку один на один с «Усатым». Мать, поняв этот позыв вскрикнула:

– Лёва!!!.. – Что заставило его поменять тактику и вернуться обратно. «Юрок» уже схватил Ию за запястье, но получил кончиком туфельки в коленную чашечку, что заставило его потерять свободу движения. Раздавшийся от неожиданной боли крик, и вид скрючившегося главшпана ввел его подчиненных в краткое оцепенение.

Батя схватил мать внука и впихнул ее в такси – как ему показалось самое безопасное на данный момент место, к сыну, там уже сидевшему с раскрытым ротиком, подрагивающей нижней губкой, и размышлявшему – плакать ему или нет. Но это была еще часть проблемы, снаружи оставались Нина Ярославна и его супруга – моя мама.

Очумевший и растерявшийся от неожиданности Сан Саныч стоял позади всех, выбирая позицию наиболее выгодную и хоть с какой-то защитой от бандюганов, но она поначалу оказалась не самой удачной: слева его заслоняло такси, между ним и «Усатым» были мои родственники, тыл же был открытым. К этому моменту все оказались окружены, и сзади него уже «сгущались тучи». Первая растерянность прошла, правая рука потянулась к карману, где лежал, как ему казалось, спасительный ПМ, заранее снятый с предохранителя и с досланным патроном в патронник, оставалось лишь взвести курок и… и вести огонь по выбранным целям. Если бы он так сразу и сделал, может быть всего и удалось избежать.

Возможно милиционер так и собирался поступить, но «устав» говорил об обязательном предупредительном выстреле в воздух, иначе должностное преступление – замкнутый круг, привёл к очередному замешательству. Вытащив пистолет и направив его на самого ближнего, относительно, визжащего от боли «Усатого» – «Биг-Мака», через чур высоким голосом профальцетил:

– Милиция! Застрелю, подонки!.. – На что сразу появились пара пистолетов и у «лианозовских». Перевес не только в численности, но и в силах стал очевиден, а потому и тактически была проиграна вся ситуация.

Как раз в этот момент, причем одновременно, происходило следующее: мой отец сгреб обеих оставшихся женщин, поместив их между собой и машиной, закрыв корпусом своего тела, развернувшись лицом к наступавшим, таким образом совершенно спрятав со стороны приехавших Ию с мальчиком, потому что с другой стороны выход из машины прикрывала стенка какого-то строения, к которой водитель подогнал ее очень близко, что бы проще было грузиться на узком проезде во дворе дома и не мешать проезду другого транспорта. Иечка положила Ванечку на пол, и накрыла своим телом, губы ее быстро перебирали «Иисусову молитву», ей вторил другой, более взрослый внутренний голос её матери вне автомобиля. Глаза обоих были полузакрыты, напряженности в лицах не было – какая-то концентрация, но не напрягающая мимические мышцы. Если бы, была возможность присмотреться к выражению их лиц, то удалось бы прочитать ожидание предстоящего, но не страшного для них, вот-вот грядущего, а напротив, начала чего-то нового, к чему они готовились всю жизнь. Нового и вечного!..

Материнские чувства руками женщины прижимали самое родное и дорогое, что было в ее жизни, судьба этого маленького человека, в ком сложились мои и ее гены, в нашем понимании, как бесконечно скапливаемые предками шансы выживания и интеллектуального развития, отзывалась в наших сердцам самим дорогим и бесценным, об этом и были все молитвы…

Все это вкладывалось в одну секунду, и в тот момент, когда мне оставалось еще сделать два поворота и пройти не больше трехсот метров, Ия подняла голову на хлопок раскрывшейся двери, как раз в момент, когда бита коснулась затылка Ильича – он рухнул подкошенным, рука сжимающая пистолет, судорожно сжалась в кисти, и от поданной на последок, перед потерей сознания, головным мозгом командой, палец, лежавший на спусковом крючке сделал маленькую дугу, заставив железо поддаться и спустить взведенный курок. Дернувшийся ствол от последовавшего выстрела и перезаряжания затворной рамкой следующего патрона, выскользнул из уже ничего не контролирующей руки и со странно громким бряцанием, которое, как оказалось впоследствии, слышал чуть ли не каждый из присутствующих, грохнулся об асфальт. Почувствовавшая свободу пуля, к сожалению не имела возможности выбора, да его уже ни у кого не было, и продолжала свои губящий полет не только для прерывания чьей-то жизни, но к несчастью и для смысла существования, как минимум моего и еще одного человека. Смешанное чувство от увиденного, падающего всего в двадцати метрах отца, переживание за сына, но при этом упование на так любимого Ией Господа, оборвалось на полувздохе, от какой-то мгновенной теплоты коснувшейся ее виска и так же быстро разлившейся по ее молодому телу, которое, так боготворилось мною, и так старательно поддерживалось ей самой.

Вместе с этим что-то толкнуло ее в то же место на голове и бросило прямиком в объятия маленького сына, его испуганные глаза с наворачивающимися гигантскими слезами, говорили что… Она не успела додумать, мальчик захныкал…, капелька за капелькой ее кровь из раны…, о это дьявольское совпадение траекторий движений ее головы и пули…, смешивалась со слезами вытекающими и правого глазика нашего сына и эти два потока: правый – смесь слез младенца и крови его матери, другой левый, из другого глазика, просто чистый, но ни как слеза ребенка, а слеза Ангела, не смешиваясь, разбегались, каждый в свое хранилище, расположенное, быть может, недалеко от места, где хранит Ангел каждого из нас Книгу нашей жизни.

Тело мамы, придавило малыша, возможно, это и стало бы его защитой от пуль и злых дядек, но…

…Раздавшийся выстрел вывел всех из оцепенения, первым – молодого человека, только вошедшего в состав банды и не совсем еще ориентирующегося, вторым – стоящего справа от него, более опытного. Второй и вырвал у него обрезок металлической трубы, завернутый в газетную бумагу и с силой опустил на голову милиционера. Удар пришелся вскользь, и мгновенно сильно рассеченная кожа дала поток крови, быстро залившей лицо, и соответственно глаза. Сан Саныч неожиданно зарычал, уже уверенный, что его убили и начал палить во все стороны.

Надо отдать ему должное – он не бросил все, не заплакал, и не начал молить о пощаде, но попытавшись вспомнить, где стояли нападающие, старался незряче направить пистолет именно в их сторону, при этом удачно ориентируясь. Он успел сделать три быстрых выстрела и все точные: один из которых убил, нанеся смертельное ранение, разорвав пулей паховую артерию «Биг-Мака», который в принципе и представлял наибольшую опасность из-за своей отмороженности и чрезмерной жестокости, для моей семьи.

Второй – пулей прошел на вылет через легкое, что заживет быстро, но как окажется, не на долго, еще одного лоботряса – «Мейсона», не окончившего даже пятого класса и считавшего, что самое правильное в его жизни брать, даже не то, что плохо лежит и не просто чужое, а отбирать у самых слабых, коих при его врожденном гигантизме оказалось подавляющее большинство особенно среди детей и женщин. Но так не будет думать тот, кто скоро придет за его жизнью!

Третий «кусок свинца» получил «Агаси» – бывший спортсмен, подававший надежды в большом теннисе, но сгубивший свою жизнь случайной дозой – пуля попала в нервное окончание чуть ниже локтевого сустава правой руки. Рана причиняла ужасную боль и обездвижила конечность ниже попадания. По стечению обстоятельств один из двух ТТ оказался именно у него. Обозлившись, он перехватил пистолет левой рукой и выпустил всю обойму в лейтенанта.

Ствол прыгал – непривычная и неловкая рука была не в состояний производить выстрелы точно, а нервозность и покалеченный организм, превращали все действо в непредсказуемое. Одновременно, с падением, нашпигованного железом, милиционера, вздрогнула и Нина Ярославна – маленький кусочек свободного пространства между телами моего отца (своей навалившейся на них массой, он буквально заставил женщин сесть на корточки) и мамы – этот, с позволения геометрии сказать, «ромбик», находился как раз напротив сердца тещи. Туда случайно и был направлен «Тульский Токарева» во время последнего выстрела. Запрокинув голову, она «удалялась» к ждущей ее дочери, еще шепча в этом мире:

– Храни вас Господь! Да будет нам грешным по милости Твоей… – Батя ничего не почувствовал и еще минуту сидел обнимая дорогие ноши, пока все не закончилось, в полной уверенности, что все сделал правильно, и сделал «не понеся потерь».

Я уже несся, сломя голову на звуки выстрелов, сердце колотилось, вторя душе в уверенности чего-то непоправимого, губы повторяя, бормотали:

– Нет, нет, нет… – Никто, даже Провидение не хотели слышать мои мольбы, хотя поначалу, подбегая, открывшаяся картина, хоть и была ужасной, но давала понять, что семья избежала трагедии.

Тесть сидел у подъезда, тряся головой, мама вырвалась из заледеневших объятий отца и с криком моего имени бросилась в мою сторону, радуясь что я жив, совершенно не замечая лежащего в быстро увеличивающейся луже своей же крови Сан Саныча, споткнулась о него тяжело упав, но пытаясь быстро вскочить, словно не видя вышедшего с падением конфуза, и все же обратила внимание на офицера: часть лица была выбита ударом трубы, где место ранения было обозначено чуть торчавшей косточкой, еще почти белого черепа.

Тело лежало на неестественно вывернутой руке, еще сжимающей ПМ, светлые есенинские волосы, упавшие на асфальт, начинали окрашиваться темно-красным цветом из ранее упомянутой лужи. Как любая нормальная кровь, она схватывала, что успевала покрыть и сворачиваясь, застывала, образуя с цветом волос завораживающее сочетание. Вся же картина заставляла, осмотрев безостановочно всю мизансцену вокруг трупа, в конце обязательно обратить взгляд к его чистым, почему-то не тронутых кровью, открытым глазам.

Его мечта сбылась – он стал героем, о нем напишут, его фамилия будет в числе первых на мемориале, посвященному погибшим сотрудникам правоохранительных органов в министерстве на Житной 11, а что до славы, почета и лавров – так это важно для живых…

Взгляд моей матери потихоньку приближался к его стекленеющему взору и успел захватить как раз тот момент, когда последняя капелька жизни, блеснув, испарилась, что бы никогда не возвратиться: с-п-и-и-и… Раздался ее приглушенных крик и рыдания – постепенно произошедшее начало доходить до её сознания.

Вниманием начало охватываться все пространство вокруг произошедшего. «Лианозовские» ретировались, бросив две машины и умчавшись на единственной, для этого удобно стоявшей.

Я искал глазами Ию и не находя, понадеялся, что она еще не вышла. Какая-то уверенность в ее безопасности успокаивала – о, если бы не она!.. Если бы не она – эта несвоевременно обманувшая надежда!!! Помог маме, передал ее отцу и побежал к тестю, при приближении заметил его испуганный взгляд, сопроводив который уткнулся в тихо съезжающую вдоль дверцы «Волги», Нину Ярославну.

Она была бледна. Бесконтрольное тело мягко коснулось плечом дорожного покрытия, длинные кудри нежно спадая вперед головы, устраивали постель для резко упавшей вслед, как показалось, совсем юной головы. Любящее сердце мужчины сжалось, сдавленный выдох последовал за несколькими быстрыми судорожными вдохами и несущими в атмосферу четыре разделенные звука, каждый последующий из которых, звучал хоть и раздельно, но сильнее предыдущего и все же сливаясь с последующим:

– Н… И… Н… А!!!.. – Все обернулись и одновременно с пониманием, теперь и семейного несчастья, заметили язычки пламени, вырывающиеся из под машины. Кто-то крикнул:

– Бензин!

Послышались вопли возвращающегося и негодующего водителя, его выгодная поездка чуть было не стала последней в его жизни, но обошлась лишь гибнущим автомобилем!

Кажется никому не было до этого дела, оттащив маму Ии от машины, мы вчетвером стали ощупывать ее, чтобы попытаться определить причину отсутствия у нее сознания, но не могли найти это злосчастное ранение, пока мама не вытащили свою руку из под левого бока, всю, в натурального происхождения, красном цвете, липкую и…, сознание женщины не выдержало и мягкая трава приняла очередное расслабленное тело, которое не успел подхватить отец, будучи сам в состоянии плохо воспринимать реальность настоящего. Три мужских голоса взревели проклятиями, совершенно не знающих о еще одной, уже произошедшей трагедии, затмившей для меня все остальное, и о подходящей к точке не возврата третьей.

Ильич качался сидя на коленях, в амплитуде позволяющей держать тело своей супруги прижатым к груди, губы его дрожали, он не видел и не слышал ничего, был мокр слезами, кровью своей жены и хлынувшим беспросветным ливнем неутешного горя, казавшимся неправдоподобным. Старый вояка захлебывался и булькал эмоциями, теряя последние силы:

– Ни хочу, ниии… хочу, нииииихооочуууууууу!

Еле выдерживая эту картину и злясь на бегающего вокруг своей, уже разгоревшейся тачки, таксиста проклинавшего всех и вся, в виду уже кем-то вызванной и подъехавшей «кареты скорой помощи», и вдалеке, раздающейся сирены то ли милиции, то ли пожарных, я спросил у бати:

– А Ийка? Дома еще?… – Глаза его изменились, моментально белки налились красными жилами, волосы встали дыбом и он, вырывая носками ботинок землю бросился к горящей автомашине:

– Да ладно, па… – Я было сначала не понял его порыв, но почувствовав почти сразу дикую слабость, отозвавшуюся на понимание, что ОНА может быть в горящем «монстре», почувствовал себя пронзенным осью несчастий всей земли, вокруг которой вращаются все беды, горе и смерть. Слабость, убитая впрыском адреналина, моментом превратилась в сгусток неконтролируемой и не знающей физической боли, энергии, подбросившей к самой, уже открытой обожженными руками отца, дверце, от куда хлынул едкий и густой дым от горящей и плавящейся пластмассы, хотя огня внутри видно почти не было.

Увидев начинающие охватываться пламенем босоножки жены, схватил ее за ноги, набрал воздуха, юркнул в салон обнял тело и упершись ногами, потянул что есть силы к свежему воздуху, отец помогал, а я по-прежнему еще ничего не понимал, воспринимая моих Иеньку и Ванечку живыми.

Все втроем: я, Ия и сын, мы упали на траву, правда сверху на меня рухнули дымящиеся два тела… неожиданно два… – эти два тела, ставшие просто телами, все еще самых главных в моей жизни людей…, маленькое – детское, и взрослое – любимой женщины, но сейчас какое-то тяжелое и не родное…

Когда я, как самый обычный человек, гнал дикую мысль, приходящую иногда ко всем живущим на Земле людям, кого-то любящим и кем-то дорожащим, эту самую, не редко возвращающуюся, кажущуюся непобедимой и вот – вот уже начинающую воплощаться, мысль, о потере дарящих столько радости и счастья родных и любимых, то опасаясь ее действительной материализации, все же никогда в нее не верил, но… – ты боишься их потерять, даже не просто потерять навсегда, а всего лишь этой мысли, что все это может кончиться вяло растворившись в суете, по прохождении чувств… – да мало ли причин?!

Ты боишься, но в подсознании понимаешь, что это может наступить, и возможно наступит, но не с тобой, ведь плохое и не желательное трудно примерять к себе, проще гнать от своего существа и от того, что тебя окружает – ту тьму негатива, а еще лучше наивно думать, что контроль этого в твоих руках. Этот юношеский максимализм…, эти чувства, которые за три с лишним года стали лишь сильнее, и удвоились при рождении ребенка – это то, что пропав вместе с Ией и Ванечкой, одномоментно убило и меня, высасывая уже многим после, в течении долгого времени все остатки человеческого, хотя как оказалось «всё» – понятие именно человеческое, а для Господа же границ нет!

Может быть со временем между мной и супругой отношения и поменялись бы, но история, пусть и одной семьи, не принимает этого «может» НИКОГДА! Потеряв их сейчас, я лишился не только всего, что было связано с ними, но и того места в сердце – этого огромного куска, где все это жило.

Вместе со страшной мыслью, взорвавшей весь разум вместе с его разумностью, все остальное было шокировано видом, того, во что они, ИЯ и СЫН, превратились в запах дыма и подпаленного мяса…, что приправлялось ожесточенным грузом своей вины и своей глупости, приведшей к тому, во что сейчас поверить я не мог…, чего не хотел, к тому, что еще пятнадцать минут назад, даже представить было не возможно! Разум судорожно искал выход и не в состоянии сделать этого, не смог принять действительности.

Небо и горизонт сознания заволокли тучи провала сознания, я окаменел, остывая вместе с хладеющим телом супруги. Меня оттаскивали, кто-то пытался уговорить, кто-то призывал принять меры к успокоению, но никто не помогал. Ни мог помочь, просто потому, что это было не возможно! Только я не видел, бесполезности чего угодно в отношении Ии. Сына, же уже загружали в скорую и увезли с моей матерью, единственной не так убитой горем и возможно лучше всех соображавшей. Мама одна, кто не чувствовал на себе никакой вины и не потерявшая никого из близких ее сердцу, настолько, насколько это было у нас.

Все наше умение, весь наш опыт, все наши силы оказались ничем перед лицом нескольких посредственных, ничего из себя не представляющих, человек, неожиданности и стечения обстоятельств.

Прошло еще более десяти минут, никто из нас троих, живых, сидевших на траве, обмазанных, как дегтем дымом, кровью и позором, и «осыпанные» поверх несчастьем, как гусиным пухом, словно изгои в стародавние времена. Двое из нас: я и Ильич, держали тела своих жен, прижимая их головы к своей груди… Не было ничего вокруг, что ощущалось бы нами, казалось мозг встряхнул все свои нейроны одновременно, создавая своему хозяину впечатление какой-то невесомости, какого-то места между двумя мирами – явью и навью. Будто Господь дал возможность побывать со взлетающими душами наших «девочек», но всему, что имеет начало, есть и конец.

* * *

Через пелену своих, помутневших от слез и несчастья, глаз я наконец разглядел кого-то сидящего на корточках и задающего в пустоту один и тот же вопрос:

– Кто бы это мог быть? Какая неприятность…, кто же все таки…, кто?… – И уже обращаясь ко мне:

– А? Ну кто?… – Кого я мог винить, кроме себя, к тому же в таком состоянии:

– Я только, я, я, яяяяяяяяя!.. – Если бы я был в полном сознании, а не в эйфории, его реакция меня поначалу бы удивила, а после и разозлила, но…:

– А поподробнее. Каким же это образом?… – Он достал и развернул удостоверение, помахал у моего лица – явное отсутствие реакции его не остановило. Далее этот «добрый человек» задавал вопросы требующие в его интересах всего лишь кратенького ответа «да», я же бормотал не в впопад…, просто что-то произносил, уже не видя и не слыша его:

– Да, да, именно я! Я, я…, как я мог…, все мог изменить…, остановить…, почему я не убил…, почему не согласился…, простите меня…, я убийца…, я убил…, и ее, и… Ванечкаааа… – Облегчая состояние, а за одно и приводя в себя, слезы вновь хлынули градом, кто-то помог поднять тела и загрузить в машину морга, посадив нас троих на какие-то места в этом же автомобиле…

…Весь путь я держал ее за руку, мыслей не было, лишь одна мелькнула и оставила след: там же, после этих вопросов, кто-то держал мою кисть, обнимающую пальцами шариковую ручку, своей рукой, на указательном пальце которой было кольцо с двумя камнями средней величины: красным и черным, и что-то аккуратно выводил на бумаге, одновременно спрашивая:

– Так? – Лицо растворилось и не запомнилось, но… потом, в свое время, хватило и кольца!..

Я постепенно осознавал, что становлюсь другим человеком, переставая ощущать себя как именно «себя», того прежнего, кем воспринимал себя прежде. Мое «Я» прекратило быть мной. Нет, я не раздвоился, не сошел с ума, остался таким же адекватным, даже еще более адекватным и более взвешенным, чем раньше. Просто теперь я начал себя воспринимать не то, что бы глядя на себя еще вчерашнего со стороны, а именно тем самым, кто с этой самой стороны и смотрел.

«Я» же осталось где-то там… – там, от куда я не хотел уходить, там, где я теперешний, лишь присмотревшись замечал, да и то ориентируясь больше по памяти, а не по видимым очертаниям себя сегодняшнего…, там, где хоть что-то грело мое сердце…, именно для того, чтобы поймать это «там» и иметь возможность посещать это место, в свое время я и построю дом, но бывать «ТАМ» буду редко, причем полностью осознавая что и зачем делаю.

«Я» оставалось далеко позади, возможно, чтобы только попытаться вернуть и сберечь то место в сердце, где был ОНИ… – ИЯ и ВАНЕЧКА.

Зачем сохранять? Может за тем, что в сердце пустых мест не бывает, а появившиеся со временем занимает тьма, из-за недостатка «Света». Где пустота там вакуум, а где вакуум – там тьма.

Но ведь два «Я» вместе существовать не могут и обычно остаются «Я» и «Он»…