Изгои

«Мир хоть и тесен, да человек невездесущ…»

(из тюремных дневников автора)

Следующий месяц был перенасыщен работой, но не той, набившей оскомину и буквально вызывающую неприязнь, испытываемую Алексеем помимо своего к этому негативного отношения, а интересными процессами, происходящими в жизни новых формирующихся частях, на которые начало распадаться, когда-то огромное тело «профсоюза трудящихся плаща и кинжала».

Причины толкающие на это были прежние, и никогда не меняющиеся со времени появления подобных секторов человеческой деятельности. Причем разницы особой не было. Был ли это небольшой отрядец душегубов, промышлявших на лесных дорогах в смутное время царствования боярина Шуйского, ставшего на пару лет царем; или набеги спартанцев стройными рядами неповоротливых фаланг. Или как эти, только что расчленившиеся на группы молодых людей, перенявшие от прежней структуры армейскую дисциплину и централизованную власть, предводители которых застремились вперед на рискованные приступ и карабкание по иерархической лестнице, к самому ее, неустойчивому, пику.

К ней – этой безудержной и не контролируемой человеческим сознанием субстанции, к ней, сводящей с ума, и всегда приводящей к смерти – власти над другими жизнями в обмен на свою душу, толкала гордыня и тянуло тщеславие, в свою очередь подогреваемые, уже для каждого, своими чертами характера и увлечениями.

Превращаясь в амбициозных тиранчиков, не уступающих своими амбициями ни Наполеону, ни Гитлеру, ни Сталину, правда в микрополитике…, хотя здесь всему было и есть свое время – и тому каждый из нас свидетель и очевидец, с той лишь разницей, что ни каждый дает полный отчет в увиденном, а соответственно, и осознает по разному.

Не были исключением и «Шульц», и равный ему по личному составу и влиянию на него «Шарпей». Привлеченные когда-то «Гриней», а точнее кем-то из его команды в виде рядовых участников событий, они быстро выросли, скорее благодаря стечению обстоятельств, нежели своим, каким-то особенности или заслугам.

Но сегодня важно было ни это, но свершившийся факт, теперь стоящий на грани грозящей смуты, после гибели не только «главшпанов», а скорее людей, бывшими и гарантами дисциплины, и организаторами, и теми, кто в свое время раздавал, так сказать, «корма», в виде фирм, палаток, сервисов и других точек, с которых получали средства не только необходимые для жизни, но и для повышения ее комфорта. Сейчас, же эти «дойные коровы» начали восприниматься своей собственностью, а соответственно, при отсутствии «злого кулака», каждый обладающий кулачком, почуял и свою силу, и свою независимость.

Представилась возможность при обещании своим пацанам «свободы, равенства и братства» (безошибочных утопических приманок для людей, не желающих думать, но предпочитающих мечтать, причем приманок, как не странно, всегда находящих своих жертв в количестве ровно необходимом) организовать не только противостояние, но и попытаться захватить то, на что засматриваться смерти подобно.

Не сложно было Алексею узнать основную часть планов этих двоих, почувствовавших свое величие, возрастающих лидеров, а заодно понять и доказательно убедиться в преданности «Лысого» «общему» делу и тем, кто остался у руля.

Накопив информацию и сделав вытекающие несложные выводы, «Солдат» наконец-то отправился, откликнувшись на приглашение, Андрея, на Канарские острова, где доложив о нависшей опасности и возможных путях ее упразднения, позволил себе расслабиться сначала в одиночестве, а затем со, ставшей неожиданно вдовицей какого-то застреленного богатого коррупционера – миллионера, молодой особой, приклеившейся за ним как банный лист, еще в самолете. Утешить ее было делом не сложным и обязательным, к тому же не накладным – барышня доходила до слез, если он за нее расплачивался.

«Сотый» помог ей купить дом, автомашину, обзавестись несколькими кредитными карточками, познакомил с недешевым, но знающим меру адвокатом, ставшим со временем ее консультантом, правда… только консультантом, в связи со своей неординарной половой ориентацией. Себе же, в ее лице, «чистильщик» приобрел благодарного друга и не более того.

Вообще отношения с ней были не глубокими и отстраненными, можно сказать – их вообще не было, а вся подоплека физиологична, и на фоне предыдущих историй не могла быть иной – ибо вера в свою черную тень, накрывающую, все хорошее и ему полюбившееся, не только крепла, но и действительно испепеляла все, чего он касался. В этом свете Алексей начал задумываться над тем, что бы прекратить поиски своей дочери, дабы возможно таким образом спасти ее, освободив от своего губящего присутствия.

А между тем, Танечка была единственным связующим звеном с миром чувств и настоящих переживаний – видно и такой человек, как «Сотый» должен кого-то любить, что бы не остаться совсем равнодушным к жизни. Именно жизнь и дочь для него стали не только синонимами, но и взаимосохраняющими факторами его существования.

Алексея часто мучили своевольно появляющиеся попытки терзающегося сознания, представить как выглядит девочка, но все, что он знал – это приблизительный цвет волос и глаз… И еще то, что она похожа на Ангела… Странное дело, никто не видел Ангелов, ведь даже избранным они являются крайне редко, но каждый видевший ее непременно произносил, так или иначе, фразу о сходстве! Даже не о сходстве, а именно так и говорили: «Ангел»!

Этому отцу почему-то воображалось, что произнесенные ею слова обязательно должны быть с картавинкой, такой светлой и заставляющей улыбнуться, наверняка она уже щебечет на не совсем понятном языке, но ее все понимают, и понимали бы, даже если бы она молчала.

Взгляд этого родного существа может быть с поволокой, и возможно из-за этого, как бы накрывает чем-то мягким и теплым, внушающим спокойствие и умиротворение. Прибавляющиеся к этому чуть улыбающиеся уголками губки – наверное, они всегда такие, и своеобразный, открытый поворот головы к человеку, на которого этот взгляд направлен – все это должно было и успокаивать и удалять все тревожащие мысли.

Действительно, разве рядом с Ангелом есть место несчастью или, хотя бы, недоразумению.

Наверняка он когда-нибудь увидит именно такое создание, и даже если ошибается сейчас, то в худшую сторону. Задумавшись о дочери и пытаясь представить ее голос или взгляд, обращенные к нему, как слезные протоки в уголках век, становились горячими и начинали чесаться, оставаясь по прежнему сухими. Всегда после этого он превращался в мрачную тучу, и злился на себя…, только на себя – ибо другого виновника в происшедших несчастиях уже не видел.

«Солдат» познакомился с несколькими художниками, даже с каким-то телепатом и якобы провидцем. Все его просьбы к ним сводились к попытке угадать Татьянин облик, но все что они смогли, было просто изображением лица, коих миллионы, и при этом совсем постороннего человека.

Единственное место, где он мог отвлечься и немного успокоиться, был дом, но там наш «одинокий путник» подпадал под другое влияние, на сегодняшний день не воодушевленного, конечно, не считая, то ли крысиного выводка, толи семьи, толи просто…, что не удалось понять, поскольку уже поседевший на Лехиных харчах крысус, почему-то остался один, начал прихрамывать и бредил, конвульсивно дергаясь со стонами во сне.

Когда появлялся хозяин, это хвостатое существо, предпочитало не лишать его своего общества и всегда везде сопровождало, вплоть до парилки, пару раз даже посещая это жаркое место. Почему-то столь любимая процедура для человека не понравилась крысу и он оставался в предбаннике.

Видно животинка, тоже по какой-то причине, лишилась своих родственников и стала еще больше понимать переживания Алексея, принимая их буквально в глубины своего сердца.

Впрочем одно изображение показалось «папе Леше» похожим на его дочку – это была фотография Милены в грудном возрасте. Большой распечаток ее был вставлен в позолоченную рамку и препровожден в спальню – кабинет, или наоборот кабинет спальню – ибо больше нигде заснуть в этом доме у хозяина не получалось.

Кстати, это было единственное изображение мамы Танечки, которое использовалось в интерьере. Сама же Милена, странным образом, словно исчезла из прошлой жизни, лишь изредка появляясь в памяти. Ее место вновь заняла среди мертвых Ия, а среди живых, разумеется дочь. Это не мешало посещать кладбище и не только в день смерти и рождения, и было лишь отданием долга и подтверждением того, что период жизни у «Солдата» после смерти семьи все же был, и если в нем существовало что-то хорошее, то благодаря только этому человеку, которого он лишь начал признавать, как возможную вторую свою половинку, и которую тоже не смог сберечь от себя же самого!

* * *

Обещанное Андрею, «Солдат» выполнил и посетил палату Барятинского буквально на следующий день после разговора. Его появлению не удивились, а несущим службу представителям одного из элитных спецподразделений ВВ, нанятых Ананьвским, ничего объяснять не пришлось, поскольку его провела лично супруга Гриши, пришедшая навестить его с сыном.

Леха все внимательно осмотрел и сделал два вывода: жизнь Барятинского была вне опасности, но жизнью, по выздоровлению, полноценной и разумной быть не сможет. Если и была опасность, то исходить она может, лишь от обеспечивающих безопасность.

Сам он дал шанс этому человеку, и тот им кажется воспользуется…

«Солдат» присел напротив постели своего бывшего шефа, супруга и ребенок давно покинули палату, он остался один на один с виновником всех своих несчастий.

Злобы к этому человеку не было, как не было и удовлетворения после выстрелов, нанесших тяжелейшие ранения… Ни месть, ни наказание, как это не назови, не могут принести чувство успокоения, не могут вернуть бесценную потерю, тем более успокоить душу! Глядя на просто тело, цепляющееся за жизнь и борющееся за присутствие в себе души, пусть и такой, да в принципе, как у всех – грешной, Алексей пытался поставить себя на его место, еще того Барятинского, который всеми правдами и неправдами, старался сделать из него сегодняшнего монстра. Господь всем нам Судия и Спаситель! Не осуждать он пришел, но понять – смог бы сам сделать тоже самое и если стал, то зачем?

Рассуждения затянулись до вечера, окончившись ничем – ответа не было и по всей видимости никогда не будет! Причина проста. Каждый человек, в свое время, начинает искать причины и побуждающие факторы в чужих поступках. Ему кажется, что найдя их все и выстроив цепочку в привычный для себя алгоритм, он сможет завладеть правом рассуждать, делать выводы и констатировать найденную им, якобы, правду.

На деле же, ни один из нас не в состоянии занять, даже в воображении, место другого, хотя бы приблизительно, чтобы понять, как бы поступил он при том же представшем выборе, ибо даже его мы не можем не только ощутить эмоционально, начав переживать и искать именно в той психической конструкции индивида, накрепко завязанной с обстоятельствами, положением, временем, здоровьем, возрастом, но и представить его в долю секунды апогея переживаний или напротив, упадка.

Пусть это не особенно важно, пред глазами человека, пострадавшего от этого выбора. Совсем не важно, для испытывающего неприязнь или даже ненависть к существу, деяния которого превратили радость в несчастье, а счастье в скорбь. Не играет никакой роли это и назначенному судить поступки и выносить наказание, но мы все когда-нибудь, что-то решаем, кого-то наказываем, и снова делаем выбор… Мы всегда будем стоять перед выбором между добром и злом, ежедневно кладя на чашу весов свои шары, зачастую даже не понимая какого они цвета – черного или белого. Желаем выбор и иногда ловим себя на мысли, что простить гораздо сложнее, чем понять, и почти всегда не видим в первом возможности, а во втором необходимости. И только вдруг, неожиданно увидев холодную улыбку смерти, и увлекающий, бездонностью погубленных душ, взгляд через глазницы, мы ищем надежду, что ждущий нас Господь, поступит по-другому: захочет понять и постарается простить. Мы сами от испуга желаем этого, какой-то промежуток времени, после того, как смерть лишь посмотрев, уходит…, временно уходит, но обязательно вернется… Мы, скорее всего, забудем и обратимся в прежнее свое состояния, веря, что добры, милостивы и справедливы…

Хорошо представлять себя в роли героя, устроившись в мягком кресле, сытым и теплым. Достойно совершить запредельный по героизму поступок, длящийся минуту, но каково после этого вянуть и тлеть в ненужности и забытости инвалидом, пусть и со Звездой Героя на груди? Мы испытываем одни чувства, представляя момент подвига, и совсем другие, воображая пропасть забвения. Вряд ли мы узнаем, что переживает сапер, лишившийся обеих ног при разминировании автобуса с пассажирами, большая часть из которых, все же погибла, через пять лет, забытый, брошенный, ненужный. Какой подвиг дастся ему тяжелее: первый – минутный, или сегодняшний, не имеющий ни конца, ни края?

В убийстве нет подвига, в смерти нет героизма! Таковыми бывают лишь шаги к ним. Но название содеянному зависит не от прошедшего этот путь, а от того, кто имеет право решать, как именно его назвать. Сегодня будут говорить о минуте славы, завтра вспомнят о предыдущей жизни, не бывающей ни у кого гладкой и пушистой.

Или напротив – один последний поступок может перечеркнуть все достойное, чем восторгались современники и на что ровнялись соратники. Одна минута ошибки, не исправленной или не замеченной, или бесшабашная глупость, принятая за осознанное героическое решение, могут внезапно перевернуть все предстоящее и кажущееся незыблемым и надежным.

Когда поступок вытягивается длинною в жизнь, о нем перестают думать и воспринимать его, как нечто экстраординарное, Ежедневный героизм остается все тем же тяжким трудом для его носителя, для постороннего же наблюдателя, просто суетой, слава Богу, не коснувшейся его самого.

Ни Григорий, ни «Солдат» не были героями, но ежедневно принимали страшные, по своей сути и содержанию, решения, их жизни постоянно висели на волоске. Они стали исключениями из правил, редкими по свойствам души и чертам характеров. Но много было и похожего: обрубленные офицерские карьеры, сломанные судьбы, принятые решения, приведшие каждого к своему сегодняшнему дню и объединившая их смерть, одного из них…

Они не были и не могли быть героями, но многими воспринимались легендами. Они не были на прямую солдатами Родины, но Родина их терпела открыто. Ненависть к ним испытывали единицы, уважение – тысячи. Но со временем многое меняется и часто те люди, которым ты ничего не должен, вдруг начинают считать тебя обязанным себе, совершенно забывая о своём настоящем ничтожном внутреннем содержание. Жизнь и пути Господни, как правило напоминают им, обращая взгляд внутрь себя, но многие ли смотрят? Кто не верует в Бога, упав не подымается. Кто верит в себя и умеет терпеть, достоин награды и оправданной надежды, а потому имеет шанс, обретя веру хоть на мгновение. Забыв о ней, он потеряет душу, но обретает возмужавшую и возросшую гордыню, всегда посматривающую с высоты своей низости и недостойности на Жертву смиренного Спасителя.

Размышления у постели, стоящего на грани жизни и смерти, привели Алексея к сожалению и мукам совести. Он даже простил все, и теперь просил о прощении сам. Извинений не последовало, но остались в памяти слезы сына и супруги раненного. Они не были причастны к его тогдашним горю и трагедии, он же стал непосредственным виновником всех бед, обрушившихся сегодня на этих людей, а ведь есть еще и родители! Именно эти слезы и мучения безысходности перед ликом нависшей смерти, позволили прорваться голосу совести, но свои переживания, о своей потерянной семье с лихвой перекрыли все в отношении Барятинского, все же оставив слышимым по отношению к невиновным и страдающим.

Перепады и неожиданные переходы от сожалению к неприязни и обратно, не меняли мнения о правильности содеянного, хотя, видя он заранее предполагаемые муки родственников, кто знает, смог бы пересилив себя, сделать, что сделал.

Он произносил слова успокоения, но звучали они лживо, представляясь ему же самому циничными. Так нельзя жить, таким нельзя быть, но выход найти, пока, где-то не здесь…

«Солдатом» обуревало желание помочь, исправить, изменить, пусть и временно нахлынувшее, но… Он всплеском вспомнил погибшую семью, жестоко убитую Милену, пропавшую дочь – чувство гнева нахлынули вновь, но не заметив на земле среди живых ни одного виновника трагедии, кроме самого Алексея, выбилось слезами, холодным потом и комком в горле… Таким и застал его дежурный врач, в сопровождении охранника. Состояние молодого человека произвело впечатление на вошедших и они не посмели нарушить кажущееся отдание последних чувственных дружеских переживаний больному.

Вот так рождаются легенды о преданности и дружбе… В таких муках переживаний и сохраняется душа в ветхой лодке надежды, среди бушующего океана зла и насилия…

«Солдат» понимал, что Григорий возможно не желал развития таких событий, не хотел гибели семьи, но делал все, чтобы душа «старлея» превратилась в помойку… Злобы снова не было, потому что пришло осознание – то же самое с ней делал и он сам! С выстрелами, приведшими Барятинского на это ложе, душа Алексей стала грязнее, а его жертва,… – кто знает, что происходит с ними, ведь и мы жертвы, и прежде всего своих же поступков, страстей, слабостей, жертвы не понимающие своей жертвенности, и совсем не считающие себя таковыми…

Что с нами?!

Происшедшее за последние года, пережитое, понимаемое сегодняшнее положение, ведущее в неопределенное будущее, а теперь омываемое этими переживаниями, ясно говорили ему о его статусе изгоя, которому нет места среди людей с их счастьем обычного рутинного домашнего очага, надоевшего серого спокойствия, с нудными обычными человеческими дрязгами и проблемами, небольшими и редкими радостями, открытостью пред другими и, в конце концов, простого жизненного течения своего существования.

Алексею не было места в этом людском потоке, он чувствовал только свою вину, а раз так, то пусть его стезя прокладывается незаметно и одиноко, где-нибудь в стороне, проходя по подворотням, сточным канавам и темным подземельям, где не бывает света или хотя бы его отражения…