Капитуляция

«Живым нужны живые, а усопшие – новой растительной жизни».

(из тюремного дневника автора)

«Превращения дурнушки в принцессу – истории набившие оскомину, начиная с просмотренных в детстве индийских фильмов и сюжетов из детских сказок, услышанных на ночь еще в детстве. Этот же сюжет был своим – не придуманным и произошедшим в жизни Алексея. Этот лучик проникший из захолустья и несчастья жизни другого человека, пробив жесткорузлость корки, которой обросла зачерствевшая душа, не так уж давно, по планетарным меркам, потерявшая свое счастье, а после и, хотя бы, надежду на обычное обывательское благополучие, человека, представляющего сегодня сплав решительности, изворотливости и осторожности, и все это лишь для одной цели – не то, что бы мстить, но действовать, и таким образом напоить безудержную и нестерпимую боль потери и одиночества, скрепленные безысходностью и не сопротивлением, а может уже и нежеланием противостоять этому.

Со временем это состояние переросло в какую-то привычку, не несущую ничего. Убийства уже не были необходимостью испить кровь тех, чья вина лежала в основе его несчастья. Быть может он и был одержим, но не был сумасшедшим, а потому где-то в глубине сознания понимал, что изначально, предтечей всего был все же его собственный выбор.

Первоначально казалось, что убийство того человека, смерть которого решила бы все проблемы – вот правильный шаг, правда еще глубже сидело четкое, хоть очень слабое осознание именно своих поступков – целой череды, приведшей в конце – концов к трагедии.

Позволить овладеть собой таким мыслям, обуревающими его, «Солдат» не мог, считая их слабостью (слабостью ли), чем поставить под сомнение правильность устранения им этих монстров, пусть даже став таким же как они. Подобные сомнения привели бы в тупик, выхода из которого нет. Кто-то должен был противостоять тому, над тем чем он уже не особенно задумывался.

Однажды определив империю зла и тех, кто ей служит, этому человеку не нужно было что-то объяснять себе, или как-то оправдывать себя перед собой. Он и вины то за это в полной мере никогда не чувствовал, как на сегодняшний день и всего остального. Исключением стал сегодняшний, мощно всколыхнувший этим небольшим Божьим созданием, как оказалось женщиной, а вовсе не «Гаврошем», этот сбитый и твердый ком, в который превратилась его душа.

Да, именно ответственность – от куда-то Алексей теперь точно знал то, к чему он прикоснется, превратиться в пепел, обязательно и безвозвратно.

Отчетливо видя, что путь его дальше лежит двумя дорогами и однозначно заковыристыми и опасными: с ней и без нее, и снова делая «ошибку», «чистильщик» не нашел в себе сил отказать и оттолкнуть, но прижал и согрел, возможно тем самым пытаясь растопить и свое сердце.

Далеко не все люди имеют образ мышления подобный мышлению этого человека, хотя многим он понятен и многие сочтут справедливым содеянное им, и никто вообще, включая и его самого, не знает что он такое!

«Солдат» убивал, но не мог спокойно воспринимать лжи и предательства. Конечно в отношении предавшего или обманувшего он не предпринимал ничего экстраординарного, но тогда, несколько лет назад, Алексей почувствовал неправду, исходящую от своего шефа и Григорий перестал существовать для него, как человек.

«Сотый» все прощал по отношении к себе, но не мог позволить коснуться грязными лапам памяти Ии и их мальчика, хотя если говорить откровенно – главной болью была именно она! И месть, если это была месть… – нет это было нечто другим, скорее ритуалом, ведь даже происшедшее несколько лет назад в ресторане, где погибли основные виновники, можно назвать не чем иным, как «жертвоприношением».

Когда убийство нужно было шефу, он просто ровнял претендента с «Усатым» и переставал считать представителем «Hom– sapiens», но… но произойти так могло далеко не с каждым – это необходимо было «заслужить», и единственно чем – «людоедством», то есть жаждой необходимости или допущением уничтожать себе подобных, именно на этом выстраивая свой бизнес, ради достижения своих целей, а не самозащиты. Себя «чистильщик», кстати, причислял не к подобным падшим, но другого рода, единственного делавшего это, не то что бы с меркантильной целью, не ради зарплаты и других благ, но ради утоления боли. А деньги…, что ж деньги тоже играли свою роль и далеко не последнюю, но и не первую…

Далеко не каждого этот противоречивый, для взгляда со стороны, человек отправлял к праотцам, многих спасал, в том числе делая вид что промазал, или просто не мог найти возможности исполнить сложную задачу, мало того, у него была возможность выбора в принятии не только решения, но и пути, метода и количества затраченных времени и денег, а потому он мог и затянуть, и сослаться на массу сложностей: не хватки средств, чрезмерной опасности, а то и просто невозможности сделать именно сейчас.

Сущность характера Алексея была не мстительна и не кровожадна ему было просто нестерпимо больно, но из-за этого никогда не погибнет невиновный – так ему казалось, пока он не понял, что не все зависит от, размышляющего таким образом, субъекта. Человек занимающийся подобной работой, рано или поздно совершает ошибку, возможно даже не по своей халатности, но человеческий фактор и Провидение Божие расставляют все на свои места, как бы умен, прозорлив и предупредителен не был профессионал, люди, которым он вынужден довериться, всегда остаются людьми, впрочем, как и он сам, потому что почти все играют не в жизнь, а в существование, и не в войну, а в войнушку, совсем забывая, что наш земной путь конечен, и лишь дальше – настоящая жизнь!

Многие думают, что будут иметь время исправить то, что напортачили, а если повезет единожды, то и дальше будет так же. Да, по Чьей – то милости шансы исправить и исправиться человеку даются, как представляется, бесконечно, с одной лишь поправкой – пока мы живем, а потому приставка «бес» перестает играть роль всего лишь приставки, возрастая в имя собственное.

«Солдат» видел глаза, вдруг, понимающих под стволом пистолета, что этого шанса больше нет. Иные пытаются сопротивляясь, бороться, что бы постараться вернуть обратно, не только веру в свое эго, но и возможность в подобное, и умирают раньше на несколько секунд. Другие падают духом и не находят в себе силы, даже что бы попрощаться с этим миром, и умирают вовремя, но есть, как всегда исключения – они каются, и если покаяние их настоящее, то жизнь их меняется, а точнее они обретают новую, навсегда попрощавшись со старой, причем оставаясь на этом свете.

Таких всего двое и они не обрелись в виде холмиков в лесу, гонорар за их убийство, якобы все таки произошедшее, «Сотый» отдал им же, с условием, что они на всегда скроются, отойдя от прежнего, иначе ему придется доделать остановленную экзекуцию, а поскольку он стал уже настоящим призраком…, ну вы понимаете.

В жизни, до этого момента, этих парней, и одного, и второго, ничего не держало, ни семьи, не любимые, ни какие-то обязательства, и они благодарные и, само собой, понимающие, что они оставались должны, исчезали, опять таки не без его помощи, туда, где он всегда мог не только их найти, но и всегда воспользоваться теперь уже их помощью.

Оба они сейчас прихожане церковных приходов, верующие, не выделяющиеся, но благополучные в достатке и в семейном отношении. Первенцев своих они назвали Алексей и АлЕксия, соответственно мальчика и девочку, и понятно в честь кого, он же самый почетный и долгожданный гость, и самое главное – крестный отец малышек, хотя до поры до времени, плохо понимал, что это такое.

* * *

Вернемся к маленькому беспризорнику, в одночасье ставшему прехорошенькой девушкой, и надеюсь, что читатель не забыл, как и где. По ряду причин документов у нее не было, а прежнюю фамилию ей возвращать, как оказалось, было пока небезопасно. Вскоре заботами приютившего ее, она стала носить имя Ира – возможно из-за близкого созвучия с Ия, и фамилию…, впрочем это не так важно, потому что скоро она начала звучать на греческий манер, что позволило развиваться ее дальнейшей судьбе.

Чем дольше Алексей думал о ее жизни, тем больше девушка проникала в его сердце и отогревала там, хоть и маленький, но все же кусочек, все больше мешающий сосуществовать в этом эфирном теле тому злу, пусть и обоснованному с точки зрения мира материального, которое там поселилось. Все больше людей избегало участи, которую для них настойчиво желали ненасытное зло, и все чаще придумывались разные небылицы объясняющие существование оставшихся в живых, а то и вовсе недосягаемых.

Несмотря на это его профессиональная оценка со стороны «главшпанов», как и имидж супер-исполнителя не терял ни йоты, и прежде всего из-за сложности поручаемого ему, что было запредельно для других, из имеющихся в штате «профсоюза». А потому, если не получалось и у него, значит и вовсе невозможно. На самом деле возможно все, и это все решают только деньги, желание и наличие человека, умеющего это сделать…

Девушка же «росла» не по дням, и даже не часам, но по минутам, будто все учителя чувственности и обаяния объединились в стремлении сделать из нее роковую и неотразимую женщину, да и скорее часть из этого она уже и имела. «Солдат» даже не думал…, да что там – не представлял и не задумывался о том, как переступить порог их отношений, воспринимая ее как дочь или сестру, и не мог позволить себе думать о ней, как о женщине, мало того, был уверен, что не имел на это право.

По иному думала она, весь ее мир сузился до одного человек и все ее действия были направлены на него, как на мужчину-мечту, которая найдена и что бы ей завладеть остался только шаг. Он оказывался пока непреодолимым, но ее терпение было вознаграждено случаем, который резко поменял отношения этих двух людей.

Нужно оговориться о том, что «Сотый» изредка подключал ее к тому, что считал совершенно безопасным в своей работе, после того, как Весна-Ирина рассказала, что в день ее спасения видела, чем он был занят у окна. А занят он был выцеливанием «Лукаса», правда вместо этого пустил пару пуль в ее сторону, на чем короткий всплеск ее сознания и оборвался.

В первый раз это была просьба девушки, которой он совершенно не объяснимо для себя уступил, правда предпринимая все, что бы она не догадалась о сути. Все, что он ей доверял – это страховка, а точнее прикрытие в виде ее присутствия, разумеется после «отработки» и не в поле видения, а где-то на середине «отхода», для изображения влюбленной пары, что всегда отводило подозрение милиционеров, и помогало избежать излишнего их внимания.

В очередной раз, правда, в лютую стужу, Алексей попросил помочь. Прождав около пяти часов автомобиль с нужным человеком, и все же дождавшись, появившийся разрезающим воздух на скорости 70 км в час по среднезагруженной улице, «Сотый» сделал то, что должен – поразив цель.

«Скинув» ствол, он отправился совершенно замерзшим через дворы, где ждала оставленная Весна, как прикрытие на пустынной улице. Лишь только увидев ее, сидя прислонившуюся к подъездной двери, мужчина понял, что случилось что-то требующее моментальных действий. Совершенно околевшая, даже не в состоянии произнести и коротенького словечка, девушка плохо реагировала и производила впечатление человека находящегося в полузабытьи. Кое как они добрались до машины, умчавшую их к дому…

Электрическая печь установленная в парилке домашней бани, дублирующая дровяную, была включена еще перед отъездом – предполагалось, что замерзнут оба, но сразу в жару ей было нельзя.

За тридцать минут сумасшедших гонок, с минимум проверок «хвостов» – не до того, она так и не согрелась, хотя печка в «Ниве» работала на полную… правда прошло достаточно много времени, пока прогрелся двигатель автомобиля. В полузабытьи замерзшая свернулась калачиком под шубой и казалось не дышала. «Солдат» проклинал себя за глупость и невнимательность, обещая все, что угодно, орал и даже обещал жениться, исполнить все ее желания, выкрикивая в бессознательный холод массу эмоций, какими бы бредовыми словами они не звучали!

Наконец добравшись, влетели в гараж, задев крышей, не успевшую подняться полностью створку ворот. Через минуту он раздел ее в комнате отдыха бани на первом этаже дома. Включил подогрев мраморного лежака, разогрел водку, отпил сам и стал с силой растирать, ставшее за прошедший год, стройным и упругим, тело. Постепенно она пришла в себя, но силы всё же её покинули. По всей видимости проведенные несколько месяцев на морозе в виде бомжа не прошли даром и любое переохлаждение приводило к глубокому обмороку. Следующим было растирание подогретым оливковым маслом, и дальше парилка. Девушку он положил на нижнюю полку, сам же забрался на самый верх и спускаться уже не хотел – только там ощутив на сколько было приятным тепло проникающее в собственное промерзшее тело.

Воду на камни не подбавлял, поэтому совсем жарко не было. Лежа на животе, протянув руки вдоль тела, закрыв глаза и вспоминая сегодняшние события, ему хотелось думать о чем-то другом. Незаметно навалился дрем, перемещая то ли в другой мир, то ли в иное измерение. Игра воображения все глубже проникало в сознание, быстро превращаясь из мысли в видение…: «…Он целовал Ию, сидя за столом балкона номера гостиницы, любуясь её загорелым телом, только что принадлежащей ему женщины, дороже которой, для него в этом мире не было никого и ничего. Только он, она и море впереди, уходившее далеко за горизонт…» – какой-то шум вывел его из воображаемого в полудреме. Повернувшись он увидел свисшую с полока[57] руку и свалившееся с этой рукой небольшое махровое полотенце, которым Алексей прикрыл наготу Весны.

Девушка лежала полубоком в красивой позе, одновременно говорившей и о беззащитности и о доступности. Дыхание стало ровным и все говорило о том, что все страшное позади – даже не заболеет.

Внезапно он почувствовал огромную ответственность за нее и еще что-то… – реакция здорового мужчины на понравившуюся женщину. Поначалу подумав, что виною тому сон, где он был не с «ней», но чем больше проходило времени, тем яснее становилось понятным – причина лежала в метре и чуть ниже.

Этот странный сон, с ощущением того, что приснившаяся Ийка, обычно в этих видениях не отходившая ни на шаг, в этот раз не просто удалялась, но отдаляла и его, словно прощаясь, подталкивая к шагу, о котором он даже никогда не задумывался.

Просыпаясь, ему показалось или послышалось:

«Прощай!». Возможно это был звук, прошуршавшего по дереву, падающего, полотенца. Все это представлялось сумасшествием, хотя что в жизни этого человека было нормальным, предсказуемым или ожидаемым!

Сейчас Алексей, ощупывая взглядом каждый миллиметр лица девушки, надеясь, что он хоть что-то скажет о ее характере, о себе же констатируя лишь одно: «Быть может, он и сам не был никогда нормален?!».

Понежившись, вбирая, пронизывающее все тело, тепло, через пять минут, он спустился, взял ее на руки, определив – килограмм пятьдесят! А ведь когда нес к машине умирающим подростком, казалось не больше 35. Уложил на кровать, стоящую в комнате, выделенной специально для нее, накрыл теплым, но легким одеялом и отправился делать глинтвейн – это быстро приведет в чувство.

Обнаружив на плите грибной суп и котлетки из курятины, почувствовал дикий голод – когда успела приготовить?! Глинтвейн последний год делала именно она, и он никогда не получался таким, как у Ии, что поделаешь – «Солдат» все сравнивал с ней, и скорее убеждал себя, что тогда все было лучше. Утоляя голод, все обдумывал приснившийся сон. Разлив напиток по глиняным чашечкам, потопал наверх…

Алексей закончил строить дом незадолго до того, как нашел «Гавроша», а планировал его, рассчитывая на уже погибшую к тому времени семью – так было легче переживать их отсутствие, тем более после покинувшей этот мир Милены и пропавшей дочери. Ярко выкрашенная детская была только одна и предназначалась для полуторалетнего Ванечки – именно в таком возрасте «Солдат» похоронил сына. Поэтому комната, где сейчас спала Ира, была отделана, как мальчуковая подростковая, в стиле фентази, с потолком со светящимся «Млечным путем» и расписанными стенами под иноземный пейзаж, с претензией на изображение рая, даже с некоторыми его обитателями.

Когда он впервые привез сюда «найденыша», на большой кровати лежали две розы – день назад была очередная годовщина, столько же белых лилий было и во взрослой спальне, где никогда не была Ия, и вообще ни одна женщина, но где всегда были цветы. Хозяин же ночевал, как должен помнить читатель, на диване в кабинете, и вообще в этом доме бывал очень редко – пару раз в месяц, живя в основном на постоянно меняемых съемных квартирах.

Мало того, всегда задолго до подъезда к коттеджу выключал телефоны и менял машину (сегодня было вполне объяснимое исключение), что бы, не дай Бог, высветить это жилище. Сейчас же снимая для жилья двухкомнатную квартиру, не считая рабочей, приезжал сюда чаще – пару раз в неделю с теми же предосторожностями, привозя продукты, да и честно говоря хотелось побыть с человеком. Да, да и такого монстра, как он тянуло к общению. Эти дни, проведенные в ее обществе, то же нелюдимой, и немного необычной девушки, были для них обоих отдушиной, возможно затянувшейся сказкой, написанной для двух потерянных, блуждающих в беспросветном в поиске чего-то своего, душ.

Именно нахождение в этом доме и в обществе этой молодой особы, приводили его к мысли: «пора уходить на покой». Но как?! Этот вопрос подымался все чаще и чаще, единственная возможность – убирать всех, кто может отдавать ему приказы и для кого он нежелательный носитель информации, но сейчас он еще не готов к этому, ведь досягаемы они только за рубежом, проживая там безвылазно, окружив себя кучей охранников – ни в чем, в общем-то, не повинных парней. Вот и приходится думать, как сделать дело, не зацепив ни их, ни родственников. Нннн-дааа, а здесь еще это чудо, кажется ставшее частью его сердца и уже не маленьким кусочком, а…

Открыв дверь в ее спальную комнату, он чуть не выронил кружки – Ирина лежала на животе поперек кровати, совершенно обнаженная, сбросив одеяло, подложив кисти рук, согнутых в локтях, под подбородок, как делала всегда, когда о чем-то задумывалась, и явно ждала его прихода:

– Накройся пожалуйста, неравен час заболеешь – только из бани. На вот, восстановит, завтра будешь в великолепной форме… – И чуть подумав, мельком бросив взгляд на выразительные формы ягодиц, добавил:

– Завидую твоему жениху… – Его моментально ужалили немного раскосые, но большие и выразительные, с кошачьим разрезом, глаза – видимо подарок «смесового» брака, в котором один из родителей был представителем востока, давший и изюминку, и неповторимые привлекательные черты лица, не имеющие ни одного изъяна. Совместное творчество отца и матери не менее обворожительно отозвалось и на пропорциях тела и на его формах, да каких формах!

Нет, к этому Алексей не собирался иметь никакого отношения и просто протянул, отвернувшись, подогретое вино. Его никто не взял, а вместо этого мужчина почувствовал горячий поцелуй в шею и довольно крепкие объятия. Ей явно мешал толстенный халат, одетый им после бани, но кружки были на ее стороне, занимая руки – благодаря им сопротивление выходило не таким успешным, как ему хотелось бы:

– Что ты делаешь?! Ну-ка прекрати…, вот Валькирия!.. Щас оболью!.. – Она не унималась, «Солдат» смеясь своему положению – его пыталась чуть ли не изнасиловать двадцатилетняя особа, спасенная им от голода и холода, которую он поначалу признал мальчиком, оказавшимся 19-летней девушкой, и какой!.. Он боялся признаться сам себе в том, что она ему очень нравилась и, наверное, гипотетически он хотел бы владеть ею, но что-то мешало:

– Прекрати…, все! Хватит! Слушай меня внимательно!.. – Он сам был разгорячен, и как только со слезами на глазах Весна (ах, как красиво звучит это имя) села на пол на против небольшой, но красивой немецкой печки, потрескивающей дровами и отбрасывающей цветастое игривое пламя на каждую вогнутость и выпуклость ее тела, принявшего красивую позу, выпил залпом глинтвейн из своей кружки, протянув ей другую.

«Солдату» хотелось рассказать все, но ничего не получилось, и все что он смог – не совсем уверенно произнести:

– Ты очень красивая, очень сексуальная, возможно даже идеал…, наверноеее, я даже тебя…, может иии…, понимаешь неее моооогу я переступить…, сложно все…, ты даже не представляешь как!!!.. – Кажется он почти сказал, что она ему не безразлична, но что он не может почему-то даже к ней прикоснуться. Происходящее напоминало какую-то картину из прошедшей жизни, чтото мистическое мелькнуло, обдав жаром, но пропало, уступив переживаемому сейчас:

– …ёкер-макер – глупее не придумаешь! Извини, чтото я не в себе…, извини… – Он уже уходил, сжав челюсти до скрежета в зубах, но она попыталась не позволить, бросившись вслед. Обвила руками ноги и выпалила:

– Я же не спрашиваю почему ты не живешь в этом доме, почему ты спас меня, думая что я мальчик, почему я живу здесь одна, в этой детской, да к тому же, мальчуковой спальне и пользуюсь всем, чем хочу!!! Ты приезжаешь и ведешь себя со мной, как с ребенком, а мне 20 лет через месяц будет! Двадцать! Протащил меня по всем врачам, вылечил от всего, что можно, неужели только что бы узнать что я женщина?! Спишь на маленьком диване, когда три спальни и все пусты!!! Эти цветы, фотографии – я не спрашиваю и не знаю кто это… – из живых здесь только я, ты и крыса, которую ты кормишь в подвале и то, лишь потому что она перестала, как ты говоришь, от старости подыматься к обеееду!!! Она и то счастливей меня!!! Я же вижу, что у тебя никого нет и не было несколько лет!.. – И стирая слезы, мчащиеся потоком, борясь с вырывающимся рыданием, потеряв последние силы, как обиженный ребенок, чуть слышно проговорила, прерываясь всхлипываниями на полуслове:

– Нууу…, ых…, обними меня пожалуйста, я так тебя…, ых… люблю, но… но чем ты… ых… ближе, тем мне хуже… ыыы… Не хочешь меня – ну просто побудь… ыыыых… рядом…, ну хочешь я одену всю… ыыых… одежду на себя, которая есть… ыыы… в доме и ты не увидишь… ыыых… даже сантиметра моей кожи…, зато я тебя… ыыых… буду видеть?! Ну… ыыых… пожалуйста!!! Ты ведь зачем то… ыыых… делаешь все это для меня…, и… иии сейчас пол дня… ыыых… отогревал, ну ты же мужик?!! Мужик ведь… ыыых…?… – «Солдат» давно не был в таком состоянии, а может и вообще никогда не был (ну может быть с Миленой что-то отдаленно напоминаемое).

Захлестнувшие его переживания подталкивали и подогревали желание сделать для нее все, что в свою очередь его вновь настораживало и даже пугало! Но через это он почувствовал, что нечто, долго державшее его эти годы, постепенно отпускает. Он становился другим, таким, каким должен быть нормальный мужчина, и все благодаря ей – этой женщине, пришедшей корнями с востока, возможно принесшей в себе часть тамошнего менталитета, который имеет своеобразную окраску по отношению женщин к мужчинам, вынужденной почему-то опуститься до бродяжки, хотя бродяжкой так и не став. Не давшейся никому, не позволившей надругаться над собой, и даже оставшейся на этом, невозможно сложном пути, не только девственной телом, о чем говорило обследование у гинеколога, но и душой, что чувствовал он сам, не давая прорваться бьющемуся ответному чувству, которое может спасти его, как спасательный круг, брошенный из проходящего лайнера нормальной жизни утопающему в утопии безысходности и мерзости. Так почему же он отталкивает его? Вопрос был задан, но ответ завис где-то в глубине сомневающегося разума, сопротивляющегося душевным порывам и зову тела. В этой борьбе выдавилось лишь:

– А?! Что ты…, что-то мне не по себе… ннн-да, мужик ли я? Что за глупость? Конечно. Что ты вообще имеешь в виду? С эрекцией по утрам все в порядке, честно признаюсь: на тебя, сегодня, пока массажировал, засмотрелся – еле выдержал… Глупость какая-то!!!.. Слово свое всегда держал… – Она прервала его вопросом, улыбаясь сквозь еще бегущие слезы (видно мысль пришедшая ей в голову превратила надежду в уверенность):

– Значит держишь, и если сказал – выполнишь?

– Хмм, разумеется… – Ответил Алексей совершенно не чувствуя подвоха, хотя переход явно был, как минимум, странен. Во взгляде «Гавроша» появилось торжество, говорящее, что хозяин положения теперь явно она и утирая последние капельки слез, девушка заявила:

– А кто кричал в машине, что если я останусь жить, то ты на мне женишься и будешь выполнять все мои прихоти!? А ну, настоящий мужик, марш в постель!.. – И видя его удивленные, но сдающиеся глаза, прыгнула на остолбеневшего от неожиданности, правда уже улыбающегося Лёлю, сбрасывая одеяло:

– Щас посмотрим, кто здесь главный!.. – Он поймал ее, сжал, что привело к трепетной дрожи, пробежавшей по ее телу, как разряд электричества, аккуратно положил и лег…

Валькирия затихла, но через минуту, продолжая вся мелко дрожать, шепотом спросила:

– И халат свой тоже снимешь?… – Халат полетел на пол, два человека, один отвыкший от прикосновений и женских ласк, а второй, будучи очень привлекательной женщиной, вообще, в свои почти двадцать, ни разу не познавшая сердцем серьезных отношений, а телом мужских объятий, слились воедино.

Время растерялось и пропало совсем, и прежде чем снова участилось дыхание, они еще долго шептались перемежая это поцелуями, резкими вздохами и продолжительными выдохами…

… Давно с Алексеем не случалось подобного – уже полдень, а он и не думал вставать. Произошедшее вчера, не укладывалось в рамки правил, выработанных за последние несколько лет. Некоторые контакты с двумя женщинами, после смерти Милены были, но один закончился быстро сами собой, а второй смертью, почти ставшего близким, человека – искали его, а погибла она! Такие финалы пугали, потому что других пока в серьезных отношениях с женщинами, не получалось.

«Чистильщик» уже давал себе зарок, что не будет больше пробовать, тем самым рискуя чужими жизнями, но кто же знал, что нищий мальчик, окажется прекрасной девой – ннн-да, человек предполагает, а Господь – располагает.

Слишком многое изменилось для Алексея за эти сутки, и слишком многое могло стать последствиями! Думать об этом ему не хотелось, и он решил, что лучше вкушать дары вдруг открывшейся и тянувшей к себе жизни, жизни настоящей, полной общения с небезразличной ему женщиной, сексом, вкусными обедами и всем, что к этому прилагается – ииии… кажется он был влюблен!..

… Проснувшись первый раз на большой кровати своего дома, он прислушался – показавшаяся полная тишина оказалась обманчивой. «Гаврош» отсутствовала на ложе, но где-то еле слышалось копошение – кажется в той спальной комнате, где еще не была ни одна женщина и где «Солдат» сам не разу не прилег на кровать, лишь иногда позволял себе задержаться на несколько часов, устроившись в тени на мягком, глубоком кресле, напротив фотографии Ии, весящей на стене над всегда застеленной постелью…

Обмотав вокруг бедер полотенце, и босиком тихонько подкравшись к двери, он заглянул в щелку: действительно – «восток дело тонкое». Весь возможный траур, пронизывающий еще вчера это помещение, пропал – она рисковала, но безупречно следовала своей интуиции, а та требовала кардинальных перемен, как и все остальное. Характерно, что и сам хозяин дома слышал то же самое и от своего внутреннего голоса!

Старых простыней как не бывало, появился стол, окно освободилось от темной тяжелой материи штор, красиво собранных по краям, что впустило непривычные для этого помещения, потоки света, льющиеся водопадом восторженного обновления и оживления.

Теперь здесь все: освобожденный от алькова, вышитого шелковыми нитями, витраж из цветных стекол над постелью, и зеркала на огромных раздвижных дверцах шкафа, картина, с обнаженной Валькирией, отдыхающей в Валгалле с недавно принесенным ей с поля боя погибшим героем-викингом, талантливо написанная с добавлением жирных штрихов, нанесенных мастихином, совсем не оставляющих неприятного осадка, но придающих объемность, до портрета, когда-то любимой женщины и их общей свадебной фотографии – все, где раньше чувствовался налет смерти, расцветала жизнь, исходящая из мощной живописи, через мелко и старательно прописанные образы двух воинов: женщины и мужчины.

Теперь лучащее из преобразившегося мальчика-голодранца, освещающее все, что касалось его жизни, с этого момента получало другое направление.

Художник, упрашивающий купить эту картину Алексея, видя что она ему понравилась, правда вешать ее тогда было совершенно не куда, даже сбросил вдвое цену, в конечном итоге взял произнесенной сакральной фразой, возможно случайно оговорившись, а возможно…, кто знает:

– Если бы это могла видеть ваша супруга, то ей обязательно понравилось бы… – Через пол часа «Солдат» уже вез этот трофей, еле поместившийся в машину, ибо размеры полотна были грандиозные – 1,8 на 2,5 метра…

…Стол был накрыт, не понятно как и когда, приготовленными, руками новой хозяйки, яствами. Все блестело: и стилизованные под старину, коричневого дерева балки, венецианская штукатурка на стенах, и уже упоминаемые зеркала, подсвечники, с еще нетронутыми свечами, и даже выпуклая на сборках ткань гобеленовых штор.

Балдахин и скатерть отдавали серебряными и золотыми блестками. В камине потрескивали дрова, и удивительно – на его приступочке грелись два огромных, любимых хозяином, больших бокала старого Богемского хрусталя, купленного в антикварном магазине и подходивших под коньяк. Она знает, что его пьют чуть подогретым – ничего себе бомжик!

Вообще эта девушка иногда поражала своей начитанностью, воспитанностью и знанием всего, что должна знать женщина в возрасте никак не меньше лет сорока с соответствующим опытом, причем, прожившая в более – менее аристократическом доме, бывавшая не только в России и прежних советских республиках – ну да это скорее огромный плюс, чем минус.

…Все это венчал, выбранный ей, во время одной из их редких вылазок в город, в магазине нижнего белья, почти прозрачный наряд в шотландскую клетку неизвестного клана, через который при желании можно было рассмотреть большинство подробностей по-настоящему очень женственного тела.

Все, от чулок, крепившихся к пояску, до цветочков, вставленных в простенькую прическу, уже успевших прилично за это время отрасти, иссине-черных густых волос, было продумано, сочеталось и было направлено на необходимость произвести впечатление на Алексея, столь же неизгладимое, как и шокирующее…

Полюбовавшись сквозь щель между дверью и косяком, первый мужчина в ее жизни, решил не нарушать неожиданность подарка, и отправился на цыпочках обратно. Тем более, ему нужно было подумать, как теперь строить их отношения, где жить, что рассказать о себе, хотя кажется она уже знала больше других, да и вообще о многом, а для начала, неплохо было бы отвыкнуть жить бобылем, или точнее сказать – бирюком. Иии…, теперь кажется становился понятным вчерашний сон в бане.

Удивительно, как легко (многое кажется легким, оборачиваясь назад) получилось переступить ту пропасть, разросшуюся за годы без Ии и Милены, и вчера так неожиданно, хотя и предсказуемо, растаявшая, как снежная крепость по приходу весны. Именно Весны – ведь отец с матерью дали ей именно это необычное имя: он японец и она полька, наверное ядерная смесь, настолько необычная, что семья их развалилась, как только отец окончил свою дипломатическую службу в посольстве Японии в СССР. Годы скитаний начались почти сразу и в четырнадцать лет совсем юная девушка осталась совершенно одна, после смерти матери.

Не понятно как окончив школу, поступила в институт, проучилась почти два года, где и настигла ее та детская и мимолетная, несмотря на кажущуюся избранность и мощь, влюбленность, что слепа и доверчива. Не успела она признаться в этом своему избраннику, как молодой человек «подставил» ее на следующий же день на покупке героина, будучи сам наркоманом.

Юная дева, ничего не понимая в этом, принесла не наркотик, а подложенную продавцом, вместо отравы смесь разного всякого, за что была избита и обрита наголо своим возлюбленным, а потеряв сознание после издевательств, выброшена с третьего этажа, от куда ее с поломанными ребрами, сердобольные милиционеры отвезли на территорию другого отделения милиции и…, в общем очнулась она в небольшом городе, недалеко от столицы, в компании сбежавших детей из детдома, которые не то что бы приютили, но не дали погибнуть, за что в виде платы обобрали до нитки и одели в лохмотья.

В довершении всего, уверенный в её смерти, возлюбленный, попав с покупкой очередной дозы в историю с арестом, перевел все вины на неё, предполагая таким образом разом утопить все проблемы. Так она оказалась в розыске и на самом дне этого мира, жестокого и немилосердного.

Вши стали самым меньшим злом, память возвращалась медленно, а возможностей больше не становилось. Нормальным состоянием стали болезни, побои, но не насилие – видимо бомжи, как и Алексей, не рассмотрели в ней с короткой прической, в мальчуковой перелатанной одежке, с оттеняющими кругами черно-синего цвета под глазами, женщины. Как мальчик она никого тоже не прельстила, а потому ее заставляли только убираться, попрошайничать и бегать за водкой.

В зимний день, когда «Солдат» нашел ее умирающей в подвале, она за неделю до этого убежала, поняв, что лучше голодная и холодная смерть, чем подобные издевательства. Три дня не пив, ела только снег, всю эту неделю не имела крошки во рту – так и не смогла себя пересилить, что бы красть.

Не вероятно, но причин не верить этому не было, ведь прожив в доме Алексея, где имелись и некоторые ценности, не позарилась ни на одну из них. Конечно он все проверит, попытается найти отца или могилу матери, на худой конец, нужно будет посмотреть, что можно сделать с ее настоящей фамилией – якобы на нее пытались «повесить» какое-то преступление и так далее. А пока сделанные усилиями Алексея документы есть, дальше же время покажет, ведь и он тоже, уже забыл свою фамилию…

На этой мысли дверь открылась, мужчина претворился спящим, но одним глазом подсматривал. Она вошла и все идеи, забивавшие его голову, смешавшись, «вылетели в трубу». Он почувствовал влажный, теплый поцелуй, сделал вид просыпающегося и затянул ее, слабо сопротивляющуюся в кровать… не надолго.

Притворные протесты были так же притворно приняты, и через пятнадцать минут счастливый, с почищенными зубами и в халате, по ее просьбе, на голое тело, «Солдат» вступил в новую жизнь, и первыми словами, которые он услышал были:

– Теперь спальня должна быть здесь!.. – Безапелляционный тон оттеняла поза с широко расставленными ногами и упертыми в бока руками – высокие каблуки, полупрозрачный наряд, прическа, запахи и она, в конце – концов, в этом «святом», до вчерашнего дня, месте, теперь смотрелись будто бы на своем месте, быв здесь всегда.

Как все быстро меняется, но главное, что еще вчера не мог предположить хозяин этого дома – сегодня все эти новшества приносили ему только радость и удовлетворение:

– Что еще, дорогая?… – В голове пронеслась мысль со смешинкой: «Как быстро в наше время становятся «дорогими». На самом деле, для него, и констатация факта необходимости ее присутствия продолжалась почти год!

Он упирался, сопротивлялся, мучая девушку, смиренно ждавшую и надеявшуюся хоть как-то пробудить в нем чувства к себе, прежде всего испытывая безграничную благодарность. Укажи он ей на дверь и она безропотно покинула бы этот оазис, памятуя о всем сделанном для неё, оставаясь, как ей сейчас казалось, на всю жизнь желающей отплатить хоть чем-то за его доброту и заботу. Но сейчас все было по другому, и им обоим казалось, что на всегда!

Переговоры продолжались, плавно перетекая из одних уст в другие посредством поцелуев, радостных взглядов и восторга от небывалого, которым распирало обе души, совершенно стирая грани между вчера – сегодня – завтра:

– Нуууу, ты не будешь кукситься, когда тебе не понравится еда, мною приготовленная…, ты не будешь меня обманывать…, пообещаешь когда-нибудь жениться и сделать нам дочушку, ведь доктор сказал, что все хорошо. Аааа еейще…, мыыы не будем праздновать восьмое марта, но обязательно, день, когда ты меня спас и вчерашний, когда ты оттаял… Если ты захочешь меня отшлепать за какую-то провинность, то положи вот этот поясок на подушку и я попрошу у тебя прощения так, что ты обязательно меня простишь. Никогда не бей…, потомуууу чтоооо…, потому что я твоя любимая женщина и лучше меня ты больше никогда никого не найдешь! А что бы ты хотел?… – «Солдат» даже не сразу понял, что монолог закончен – он сопровождался такими мимикой, жестикуляцией и переливающимися интонациями, что заставило залюбоваться, причем не только лицом и руками, но всем телом, пластично подвижным, удачно представляемым в ракурсе и свете, и кое где не явно конкретизированным, что только разжигало желание, сжигая последние капли терпения. Отгоняя от себя мысль, что такому, как ему повезти еще раз с женщиной просто не может, он скромно промямлил:

– Что бы хотел я?… Ну для начала тебя, а после то, что ты приготовила, потом бесконечно это повторять безо всяких правил и последовательностей!.. – Вместо ответа она сложила ручки под подбородком как дрессированная собачка, стоящая на задних лапках и затопала ножками, сопя притворно громко, как ежик, потом взяла бокалы с чуть теплым коньяком, и уселась ему на колени:

– Это немного, учитывая то, как я тебя хочу! Это все?… – Пристальный взгляд в глаза на самом деле говорил не о ожидаемом ответе, а о том, что она тоже еле сдерживается. Алексей медленно сделал глоток, подождал, и с наслаждением тихонечко выдохнул аромат напитка через нос, ощутив полностью весь букет, но ничего не было слаще ее губ и желания ее самой…

Чтобы насладиться видом ее тела, уже лежащего на самом краю огромной постели с балдахином, свешивающимся с самого потолка и огораживающего по периметру витраж, он всматривался в отражение в зеркале и не находил ни одного изъяна…, или не хотел находить.

Теперь пора – хотелось обнять ее так, чтобы обхватить всю, и всю, сразу прижав почувствовать только своей. Это желание буквально вопило, что глупо было сопротивляться чувству овладевшему им сразу и полностью. Он с жадностью не мог напиться ею, она же по восточному не жалела ни своей душевной влаги, не своей эмоциональной энергий. Он не думал о завтра, не вспоминал вчера, и хотел остаться только в сегодня…

Выводя эти строки, автор уже начал забывать что это такое, из-за отсутствия общения с женщиной при своем заслуженном положении, но кажется долгое времяпровождение в постели влюбленной пары обычно вызывает бешеный аппетит… Утолив его и плюхнувшись снова в объятия друг друга, Весна с притворным нетерпением повторила:

– Нууу…, ты не окончил – что бы ты еще хотел от меня?

– Никогда мне не лги…, пожалуйста.

– Знаю, знаю, а то убьешь, помню, помню, ты комуто по телефону это говорил. Ну и как, настоящий мужчина, выполнил свое обещание? Хотя не отвечай, ты вчера все доказал… Какой ты горячий…