Неожиданности

По возвращении в Москву Алексей был вынужден обратиться к своим делам, многие из которых находились в подвешенном состоянии, а некоторые и вовсе требовали скорейшего разрешения. Это касалось не только работы, но и семьи, и Весны, и конечно, тех обстоятельств, в которых он оказался проходя по стезе, становившейся все уже и уже…

…Чаплыгин, отстраненный «Солдатом о работы за свои безобразия, просил о встрече. «Санчес», передавший эту просьбу, сообщал, что тот стоял буквально на коленях и умолял упросить, клялся что не будет пить, болтать языком, и больше ни разу не подведет. Глядя в глаза Александру, «Солдат» поинтересовался его мнением:

– Нууу…, а сам то как думаешь… – нужен он тебе?! Я спрашиваю не вообще – нужен ли тебе помощник с подобной профподготовкой, а именно этот?…

– Шеф, смотри сам, но с этим дерьмом, я работать не хочу! А потом ты ж знаешь, пока я в Греции был…, этот… жену мою охаживал… – я ему этот букетик с коробкой конфет и бутылкой…

– Угу…, помню, помню, а я потом вас из ментовки выкупал! Эх знал бы в чем дело… Что говорииить – дерьмо человек…, а значит не нужен… Как бы его люди «Лысого» не нашли. Он же до сих в этом казино в «Ленинградской» у «Трех вокзалов»…

– Да мы все там…

– Да в том то и дело… – он брешет, как собака чумная, а все на вас отразится может. Мало того Серегины пацаны иногда туда заезжали, правда давно это было…

– Извини, не сказал – совсем из башки вылетело. Недавно они были и «Чипа», кстати, искали…

– Че еще забыл?

– Да неее…, они так искали… – он им денег на такси дал… они типа вернуть хотели…

– «Чип»!.. Денег дал…, ооох… детишки с седенькой бородкой. Эти денег никогда не отдают!.. Где эта бесятина, где этот «Чип»! Так, Саня…, давай к нему, только… я тебя прошу осторожно, кто знает, что у них там на уме! Возможно ловушка!

– На нас?

– На меня, друг мой, на меня…

– Даккк, вы ж вроде бы близкие…

– Все люди близкие, а как через прицел на них смотреть начинаешь, то они еще ближе становятся…, но однажды им может это надоесть…, и тогда страх или точнее опасение превращается в фобию – вееещь не пред-сказу-е-муюююю… Тэк-с, поеду-ка я с тобой. А то вальнут тебя, а я потом переживать и мучится всю жизнь буду… – погнали… наши городских…

…«Чип» обнаружился в гаражах поселка «Чаплыгин», что на Осташковском шоссе, и пьянствовал с двумя полубомжами, рассказывая им в красках, как он единолично выследил киллера номер один – Солоника, и пытаясь вывезти его спеленованого по рукам и ногам в Россию для придания правосудию…, и ведь засранец причину придумал – друга он его убил!

По его рассказу выходило, что живого довести его не получилось, при попытке к бегству он его задушил причем шнурком из его же туфель. А вот тело довез и сдал куда следует. Деньги же на которые они пьют… – ну та одна треть его части, которой он сбросился на эту вот бутылку – это последнее с того миллиона долларов, которой его премировали. А чтобы товарищи не сомневались в его состоятельности, добавил, что половину из озвученной суммы он вложил в «Сбербанк» и получает ежемесячные проценты, а вторую пожертвовал в детский дом, который носит теперь его погремуху и погремуху, застреленного Солоником друга: «Чип и Дейл»…

…Все в общем-то было на лицо, и ниже падать было некуда… Несколько поразмыслив, Алексей обратился к «Санчесу»:

– Сань, он о тебе ведь знает почти все?

– Ну так…, нууу не все…

– Где живешь, знает?

– Пока нет, ведь только на новую квартиру переехал…, а че?

– Исчезнуть тебе придется на месяцок, снимешь другую квартиру, машину поменяешь завтра же…

– Шеф, да когда…

– Жить хочешь?

– Кхы, кхы… – ну так-то хотелось бы…

– Да не жилец он, парни «Лысого» именно поэтому его и искали, скорее всего и тебя, если рядом найдут, тоже зацепить захотят, а он тебя точно сдаст…, короче сегодня исчезнешь, телефон поменяешь…, так…, не совсем так. Старый оставишь, пока тебе «Чип» не позвонит – они что-нибудь колданут, что бы тебя, а может и меня за одно выцепить…

– А не бред это… ты ж для них столько?…

– Сань, здесь столько намешано…, короче, если позвонят, назначишь ему встречу, помнишь кладбище…

«Введенское», так вот меня тут просили на днях за одним мероприятием посмотреть, вот мы их в одну точку совместить и попробуем. Саня – это очень важно, запоминай день и час, это будет через неделю…, кстати…, ладно разберемся, а тебя я проконтролирую. Вот тебе две штуки зеленых, больше с собой нет, на них и квартиру, и телефон купишь… Три дня отпуска…, нет – неделю, и чтобы я тебя рядом с «Чипом» не видел…

…До предполагаемого дня действительно оставалось не больше недели, что предстоит сделать, увидев на кладбище у могилы почившего близкого «Акселя», в чем правда Алексей сильно сомневался, тоже виделось неясным. Но опытный лис, пути с которым пересекались уже не раз, был трофеем, если так можно сказать о человеке, которого к тому же еще и уважаешь, завидным и мало того – знатным!

Какой-то дисбаланс в психике «Сотого» чувствовался им самим уже несколько месяцев. Никаких отклонений в поступках, полны контроль действий, да и увеличения срывов заметно не было, скорее наоборот (или «наеборот», как говаривала его сестренка в младенчестве), он стал собраннее, расчетливее, еще более осторожнее, и если что-то новое и наблюдалось, то где-то глубоко внутри, а еще точнее исходящее из тех глубин, где настороженно ждала своего часа та самая сущность зла, проявление которой в судебно-психиатрической экспертизе называется «эйфорией», как раз то бессознательное состояние, когда человек подпадает полностью под действие этой страшной и беспощадной силы.

Вместе с этим у него появилось иногда всплывающее опасение, которое обычно предвещалось внезапно появляющимися помыслами, сопровождающимися диким желанием, сотворить что-нибудь кровожадное. Но эти появляющиеся потуги зла быстро гасились им вместе с причинами, возможно их вызывающими, и даже более того – подобные всплески никогда не имели никаких последствий. Но… природа бесконтрольного зла так же загадочна, как и пугающа. От этого несло запахом смерти, который ничего общего не имел и с самим запахом, физику которого мы и знаем, и понимаем – это же ощущалось помимо органов чувств, на уровне подкорки головного мозга, и возможность бороться с подобным явлением заключалась только в терпении. Только оно могло превозмочь вздымающееся рвение, взращиваемое скорее неуверенностью завтрашнего дня, шаткостью платформы, так и не ставшей жесткой опорой, на которою необходимо было не только опираться, но хотя бы и изредка отталкиваться от нее.

Ожидание, борьба и само появление подобного состояния не уравновешивало положение и отношение с людьми, которых он ценил, и особенно отношения с той, которой раскрыл свою душу и подарил все чувства, на которые только был способен. Редкий человек способен прежде всего думать о другом, если это, конечно, не мать и дитя. Эгоистические потребности толкают нашу сущность в удобную для нас сторону, которая часто совпадает и с пользой для других…, часто, но не всегда. И подобное естественно, ведь не возможно думать, а тем более нормально жить желаниями другого, к тому же, если они диаметрально противоположны твоим. Лишь любовь соединяющая, жертвенная и немеркантильная способна менять нас до неузнаваемости, делая незаметными все отрицательное; снисходительными к противостоящему нам в чертах характеров наших любимых, порой заставляя даже радоваться тому, что раньше вряд ли понравилось бы. Лишь ненавидя, мы замечаем все недостатки и превращаем в них достоинства.

В самих поступках ужасного мало – ибо они сиюминутны, страшны же последствия, предсказать которые, к тому же, редко бывает возможно.

Что толку в сожалениях, угрызениях совести и попытках исправить что-то, если конечно, эти попытки имеют место быть, для человека, которому уже причинена боль и его сознанию, и уму, которые мгновенно начинают осознавать, делать выводы и соответственно по-иному относится к источнику этой боли, кем бы и каким бы он не был! Правда многое может быть важно для самого «источника», но это уже другая тема и место, где она всплывает сама собой, и называется церковью и верой…

…Патриаршие пруды – кто же не слышал о них, не переживал происходящего на их территории, не притягивался их романтическим ореолом и исторической глубиной. Ни один автор постарался увековечить их в строчках своих трудов, а может и наоборот, и что уж говорить о том, что «…Аннушка уже разлила масло…» – эта Булгаковская небольшая фраза, пожалуй может быть применима ко многим и москвичам, и гостям столицы, хоть и трактуемая по-разному, но однозначно подходящая в той или иной интерпретации, понять которую, как и для героев «Мастера и Маргариты» возможно лишь после уже происшедшего и осознанного…

…Один из адресов, как раз в этом районе, временно привлек внимание «Солдата». Здесь появилась необходимость наблюдения за одним офисом. Проникнуть пока в телефонную сеть не удалось, из-за, буквально недавно, произошедшей замены обычного телефонного кабеля на оптико-волоконный. Люди, в таком случае помогавшие своими ресурсами и возможностями из «ФСБейки», из-за своей перегруженности были не в состоянии сделать необходимое, а потому некоторое время приходилось довольствоваться обрывками из перехвата сотовой связи, который был реален, но только с возможностью записи голоса лишь одного из двух абонентов.

Как выход, и при этом довольно простой, была необходимость проследить за одной из секретарш, как выяснилось, бравшей нередко работу на дом и соответственно часто созванивающейся с шефом, что давало массу поводов для дальнейшего.

Кто эта особа – одна из троих, как она выглядит и на чем передвигается, стало известно еще вчера, а потому Алексей вызвонив для страховки «Санчеса», на случай предположения обнаружения своего «Форда Эконолайн», на котором вынужден был сегодня выдвинуться, ждал появление клиента. Время подходило к ожидаемому, вечерело. Александр припарковался с другой стороны улицы, встав навстречу автомобилю «Сотого», так как не было ясно какое из двух направлений выберет женщина. Выбрала она неудобную для Алексея сторону, а потому отправился за ней напарник, его же шеф поехал кругом, чтобы не разворачиваться, корячась на своем монстре на узкой улочке.

В сущности подобную операцию с женским полом обычно проводили в одиночестве, но сегодня кроме всего прочего к этому подтолкнуло и какое-то предчувствие.

Проехав сто – сто пятьдесят метров, «Солдат» обратил внимание на знакомую машину – «Тойоту Рав-4», подаренную им Весне полтора года назад. Своеобразный кофр запасного колеса выдавал эту машину за километр. Сам не зная зачем мужчина «пошел» на второй круг, параллельно набирая номер телефона любимой и получил ясный ответ, что та проявляет в лаборатории пленки срочного заказа и сможет быть дома не раньше, чем через четыре-пять часов. Странно, но даже после этого никаких подозрений у него не появилось.

Наивная слепота, затуманенного чувством человека, поначалу требует сумасшедших доказательств, которых очень долго может не хватать, но осознание происшедшей измены, в последствии, если отношения чудом удастся сохранить, будут рождать чудовищные предположения, возможно не отступающие никогда. И только этому человеку, пошедшему на такую жертву прощения, ради чего-то высокого, хотя может быть и меркантильного, будь то женщина или мужчина, будет известно чего эти усилия, справиться со своими подозрительностью и ревностью, будут стоить, если конечно дело действительно в чувствах!

«Солдат» не стал проезжать мимо второй раз, а припарковался не доезжая, оставив для прикрытия, между «Тойотой» и «Фордом», еще несколько машин, что не закрывало видимости происходящего в салоне, благодаря высокой посадке минивена.

Вечер быстро прогонял природное освещение, меняя его усилиями человека, на искусственное. Именно оно и дало возможность заметить присутствие еще одного существа в салоне.

Позвонив еще раз, он буквально видел своими глазами, как во время ответов любимая им женщина, для которой он столько сделал…, да ни это в принципе важно…, дарила поцелуи, наслаждаясь острым моментом, новому возлюбленному!

Эти поцелуи не были прощальными, но медленными и горячими. Ответы ее были невпопад, а вопрос – единственный, который она задала: «Если нужно, я приеду прямо сейчас. Приехать?» – имел интонацию явной надежды на то, что необходимости в этом нет. Ее и не было…, зато появилось ощущение полной растерянности.

«Солдат» на столько растерялся, что даже не сразу понял из звонка «Санчеса», что тот от него хочет. Оказалось подчиненный докладывал об успешности проведенного преследования, мало того одновременно он смог узнать и точный адрес, вплоть до квартиры и уж, что было совсем неожиданным, предлагал поставить закладку на телефон безо всякой подготовки. В другом состоянии ответ был бы получен после двух-трех вопросов и разумеется в случае понимания реальности и безопасности предлагаемого, положительный. Сегодня же Саня услышал, что может поступить как считаем нужным, чего никогда не было, да и в принципе не могло быть!

Все же, что-то отметив про себя, Алексей начал постепенно констатировать видимое. А что собственно он заметил, какие-то поцелуйчики, и то в темноте – и более ничего, к тому же она предлагала приехать прямо сейчас, несмотря на «свою занятость»…: «…Как занятость?! Она ведь ничем, кроме поцелуйчиков не занята!!!» – нежелание признавать очевидность дошло до того, что он попытался оправдать, мол всего лишь поцелуи! А может ничего больше и не было, да и не будет.

«Чистильщик» не терялся почти никогда, его замешательства можно было пересчитать по пальцам и то, все они имели место быть в детстве. Никакой форс-мажор не мог даже на долю секунды ввести его хотя бы в тень задумчивости, но сейчас это оказалось неодолимо сразу и полностью.

Всплыла очевидная мысль – нужно узнать кто это и любыми методами выяснить что между ними было и есть! Но что-то параллельное толкало совсем на другое, а именно – оставить ее навсегда – подорвавшую свое доверие, а лучше и забыть, мало того, этого требует и обстановка, его работа и еще многое…, но как? Что останется?! И во что превратиться он сам? В зверя?! Ведь не даром он чувствует приближение этой черной массы изнутри, ей все тяжелее и тяжелее сопротивляться. Он чувствовал конец чему-то… и пол беды, если свой собственный.

Здесь Алексей вспомнил слова Андрея Рылева предупреждавшего по-дружески, о том что она, Весна, несет опасность, а «Ося» мол убежден в необходимости ее устранения. Скоро ему, сегодняшнему слепцу, начали с нарастанием представляться ее похождения, которые теперь в воображении росли и все больше терзали, хотя с реалиями вряд ли имели что-то общее, рисуясь в виде ее выбора все новых и новых мужчин из ее окружения!

Тогда, в скрытом противостоянии с главшпанами выгораживая и защищая свою женщину, нежданно-негаданно занявшую большую часть его сердца, он ставил условия, заставлял их делать выбор: или он и она, и их не трогают, или придется поиграть в войну, до тех пор, пока он не сгинет или же не перебьет всех их, и до сих пор, «Солдат» сам не понял, почему после такой дерзости остался цел.

Он вспоминал Весну еще «найденышем», и еще, и еще, и еще…, пока вдруг дверь «Тойоты» не открылась и из нее не вышли двое – мужчина и женщина, они сошлись у капота, взялись за руки, и пошли, после, уже обнявшись, к серого цвета «Жигули» девятой модели, дверцы которой открылись и… салон «девятки» поглотил обоих…

…Это взбесило! Что могло удержать человека, убившего уже стольких себе подобных, и могущего послать в след за этими еще как минимум половину от этого количества, будь он чуть кровожаднее… Так что могло удержать, этого становящегося в эти минуты монстром, от тарана своим тяжелым минивеном или просто… – душа металась, разрывая последние усилия воли, что-то еще держало это тело и основные мышцы были подконтрольны. Одни лишь кисти рук впились в рулевое колесо, кожаная отделка на котором начала лопаться.

Все пережитое разом обрушилось на силящегося удержаться мужчину… Со стороны он наверняка производил впечатление человека, испытывающего сильнейшую боль. «Сотый» не смог бы сказать ни сейчас, ни потом, какой бы исход был в сей минуте для него предпочтительнее, но явно одно – желание все забыть и остаться в вакууме, что бы не чувствуя ничего, пребывать где-нибудь, где нет даже и маленького ветерка, нет света, нет запаха, звуков – ибо все это сейчас стало раздражителями безусловными, и каждый из них, мог стать тем, что сдвинет эту, находящуюся на грани сумасшествия, машину смерти…

Да, да, да! Он хотел именно ее, «чистильщик» желал смерти и не важно своей или чужой… Отдаться ей всеми силами – пусть собирает, пусть жнет, пусть закрома ее переполнятся, его ли телом или с его помощью другими – это не важно!

Постепенно одержимость охватывала всего «Солдата», и лишь где-то, очень глубоко и очень далеко, слабый и бессильный голос, слыша который, он смеялся, но смеясь чувствовал, что именно он и есть спасение, именно в нем Свет Разума, и эта минута, а может и каждая секунда в ней, и последующая за ней в бесконечности и есть то, ради чего он жил и остался жив до сих пор.

Именно сейчас, оставшись совершенно один, в пустоте окружающей его ненависти ко всему, почти в беспамятстве, даже уже не имея возможность вспомнить, что вызвало такое состояние…, именно сейчас он должен сделать выбор: простить или убить! Причем выбор этот, кажущийся сейчас невозможным, несравненен с приложением сил для его исполнения в будущем… Какая-то глупость!

Почему все хорошее и доброе должно делаться с такими бешенными усилиями, с перешагиванием через себя, свое хочу, свою гордыню, ведь никто ради него, даже ради маленького кусочка его, 37 – летнего мужчины, испытавшего столько, сколько не перепало на всех его знакомых вместе взятых, с их родителями и прочими родственниками?! П-о-ч-е-м-у?!

Мозг разрывался от воплей, раскалывающих его на маленькие, сами по себе, кричащие разумы: «По-че-му, по-че-му, по-че-му!!! Как просто убить, просто и быстро… иии…, просто убить, пусть в наказание, пусть от несдержанности, почему я… ЯЯЯ должен терпеть! Зачем я должен сдерживаться… Ведь мне сразу полегчает, да, да, да – полегчает… – и что с того?! Даже если полегчает всего на секунду на момент… – не хочу, не хо-чууу!.. Нет, нет, нет, нет!!!.. Нет, не хочу – это слышать, не хочу ничего знать, не хочу ничего помнить. Почему я должен прощать? Кто простит меня?!.. Ведь это так сложно, это почти невозможно…, да никто не прощает… и я не прощу!.. Не ПРОЩУ!!!»… – вдруг перед глазами «Сотого» встала маленькая девочка…, лицо ее было обожжено, волосы растрепаны и частью слиплись от засохшей крови. Одного глаза не было – вместо него зияла пустота, не было и части черепа и серое с красным вещество выпирало, пульсируя под обвисшей и разорванной кожей. «Он» скривился в гримасе какой-то душевной боли, что-то резануло по всему сердцу, оказавшемуся больше него самого, Разрезанное ныло и кровоточило, но кровь, скорее была больше похожа на слезы, чем на настоящую красную, густую жидкость текущую в венах человеческих, хоть и была соленой на вкус, но прозрачной, именно как слеза:

– Это слезы моих родителей и тех кто видел, что со мной стало, здесь даже есть и твои… – я помню как ты плакал, запершись в ванной… – Девочка уже перестала быть похожей на призрака, Алексей всматривался и видел, что часть щеки отсутствовала, как и зубы с этой стороны, а шевелящийся маленький язык пытался не дать воздуху пройти через дырку, но направлял его через рот.

Странно, но слова должны были шепелявить, а были четкими, и хоть обладали детской интонацией, но звучали по взрослому:

– Не бойся, я прощаю тебя…, прощаю и буду за тебя молить Господа… Ты хороший, но падший…, ты очень сильный и добрый, но тебе остался всего один шаг и никакая милость Божия тебе после него не поможет…

– Кто ты, дитя…, кто тебя так… и за что ты меня прощаешь…, тебеее больно?… – Лицо девочки быстро заживлялось, и стало казалось почти ангельским, а как только прозвучало следующее сказанное ей, взгляд преобразился и стал будто с того Света, излучающий нестерпимый свет, какой-то пронизывающе-теплый и успокаивающий:

– Тогда, в гостинице, нас с мамой толкнул мужчина и мы попали под пущенные тобою пули… Мама год копила деньги, что бы купить мне платье, и мы купили его – я была именно в нем, и уже хотели возвращаться… К сожалению это были все наши сбережения, родственников у нас не было, а жили мы в другом городе… Нас похоронили как бомжей…, правда это оказалось к лучшему – мы попали, ради экономии, в один гроб…, я и мама…, мы и сейчас вместе…

– Я… убил… тебя…, тебя и твою маму?…

– Ты был одной из причин нашей смерти…, но мы с мамой тебя прощаем и будем о тебе молить Боженьку… – С последним словом все пропало и расточилось как маленькое облачко…

…Все увиденное и услышанное за это мгновение было настолько отрезвляющее и так поразило «Солдата», что совершенно лишившись сил и начав задыхаться, он пересиливая себя, кое как вылез из машины и хоть как-то попытался пошевелиться. Ноги еще держали, но руки, совершенно онемевшие висели просто безвольными плетьми.

На половину в бессознательном состоянии Алексей поплелся в случайную сторону, и сторона эта оказалась на пути к «девятке». Буквально ошарашенный, он мысленно уцепился за «прощаем», и как несомый волнами в безбрежном океане, отдался течению, не в силах сопротивляться Воле Божией…

… Кто-то у стены дома поставил толстую палку и «чистильщик» решил воспользоваться ей как опорой, пройдя, опираясь на нее еще метров двадцать он, проходя мимо «Жигули» серого цвета, совершенно отвлеченно бросил взгляд в салон, где девушка ласкала мужчину на разложенных сиденьях с опущенными спинками. Их тела были видны не очень четко, но си-лу-эты…

Память вернулась так же быстро и внезапно, как пропала. Организм почувствовал бешенный прилив сил, но «Солдат» все равно оставался слаб… Он узнал Весну и очевидность ударила в голову обжигающей волной заново… Дубина обрушилась на лобовое стекло, в нем и осталась… Другая рука открыла дверь, чуть не вырвав ее и схватила за горло ту, что еще час назад была дороже всего мира…, его спина наполовину выпрямилась и дикий оскал изверг животный рык, предвещающий быструю расправу. Одно движение и девушка, вырванная из машина, как снаряд, полуобнажённая и застывшая от ужаса, лишь стонала…, стонала, но не прикрывала свою наготу, только подаренную другому.

Водитель застыл, не думая шевелиться, приоткрыл рот и оперся взмокшей спиной на дверь со своей стороны, даже не думая вступаться…

Что-то мелькнувшее в сознании, заставило Алексея расслабить руки, полностью выпрямиться и развернувшись, направиться в сторону своего минивена. Губы его, не произнося ни звука, делали движения, по которым читалось «прощаю»…

За спиной слышался кашель, а между ним с надрывом произносимое его имя и мольбы о прощении…