«Со щитом или на нем»

Еще вчера вечером созвонившись с отцом Иоанном и сообщив ему о смерти его духовной дочери, Алексей договорился и о службе, и о погребении, батюшка сказал, что поспособствует, и на кладбище обо всем договорится. С Божией помощью все и уладилось…

…Высокий и стройный протоиерей, отец Иоанн, стоял рядом с равным ему по росту, но заметно шире его в плечах, молодым человеком. Оба имели изнуренный вид – и не то, чтобы первый постоянными постами и молитвами в неусыпном бдение о спасении душ, своей и прихожан церкви, где он был настоятелем, а второй постоянными тренировками и напряжением, но думами и переживаниями об усопшей. Слишком рано и совсем не вовремя, как казалось Алексею, с чем впрочем, батюшка был не согласен, в чем и пытался ненавязчиво убедить молча внимавшего мужчину…

…Свежий холмик, покрытый темно – вишневыми розами на очень длинных и толстых стеблях, разделял их. Оба молча смотрели на фотографию жизнерадостной юной школьницы – единственный снимок, который быстро смогли найти. Стоящие друг к другу лицом и думающие каждый о своем, но касающимся только ее, прошедшей сложный и тяжелый путь, и если и испытавшей что-то хорошее, то только благодаря именно этим людям…, и еще одному маленькому человечку, которого предстояло найти…

Погост был при храме, настоятелем которого служил давний друг отче еще по духовной семинарии, и находился недалеко за МКАД по Осташковскому шоссе. Это было очень близко от дома, строительство которого «Солдат» пока заморозил, но сегодня решил, что будет продолжать. Зачем – пока сам не знал. Может, чтобы отвлечься, а может, чтобы просто поселившись там, уйти в себя…, и будь что будет!

Рядом со стоявшими находилась открытая, без ограды, могила со столиком и мраморной скамьей, за нее и присели. До вечерней службы священник был совершенно свободен, а это два с лишним часа. Он и начал:

– Знаете, Алексей, Милена была прихожанкой моей церкви и бывало, исповедовалась и причащалась… даааа. На исповеди далеко не всякий человек способен раскрыть душу. Я стараюсь, с Божией помощью, наставлять чад, доверивших мне свои тайны и печали… дааа. Онааа многое пережила, но еще большее переборола, научилась не лгать себе, а это знаете ли очень тяжкая победа… дааа… Вообще ведььь…, знаете как…, если не готов ответить или отстоять правду, тооо…, то не стоит и произносить ее – ибо правда… – нужно быть достойным ее, ведь произнесенная правда не есть истина для слушающего, но в глазах других лишь версия, возможно подвергающаяся сомнению, а потом далеко не каждый готов нести ее тяжесть! Только раскаивающемуся Господь дает силы на покаяние.

Почему, скажем, преступник боится признания? Думаете, боится последствий – ну это уж совсем падшие, между прочем, именно за них и бьются пастыри, пытаясь по Божией милости, хотя бы одного вернуть в лоно матери Церкви, и во сто крат рады им больше нежели, тем сынам ее, которые никогда ее и не покидали… дааа…

Нет, боится человек до тех пор, пока не чувствует необходимости ответить за содеянное, а появляется такое желание именно тогда, когда видит воочию раб Божий погибель свою иии…, как последствие содеянного им, ложащееся на плечи потомства. А правду – ее ведь еще выстрадать и выдержать надобно, а коль не готов, то…, но покаяние другое дело, здесь медлить нельзя, опоздал – не спасся! Хотя на все воля Божия! Так что правду лучше хранить в безценном молчании, чем произнеся ее, под ней же, не вынесшим ее тяжести, и погибнуть, а значит и душу свою в сожалениях о дне этом погубить, чем саму истину видоизменить позволить, как себе в лживом самооправдании, так и другим в страхе мирском, глупости и гордыни! Дааа… Не отвергать, конечно, но произнести слова, а после принять опровержение их еще хуже нежели соврать. Господь всеведущ и если в душе есть покаяние, а понятие это постоянное, а не единовременное, то и это уже возможно будет спасительным… Она – жена ваша, была готова…, то есть готова стала в последнее время, после рождения…

– И вы знаете, а мне вот…, папашка называется! И к чему вы все это говорите? Разве знает кто, где эта правда, где справедливость? Мне понятно – так и надо, меня уже вряд ли кто отмолит или отшепчет…, но она то…, как вы сказали с самого дна, «заблудшей овцой»… и вот…

– Тому были причины…, наверняка…, нооо раз вы не знаете о дочери, то наверное не имеете и понятие о ее крестинах… Вот ведь как, если о спасении душ говорить, то Господь может посчитать, что дальнейшие муки на земле грешной излишни и вместо мучений этих молит духовное чадо мое…, дааа…, о душе вашей, да и моей…, может…, хм, что греха таить. Все мы… Так же и с теми, в ком разглядит Он бесполезность здесь существования и по Провидению Своему не нужными в Своем замысле – тех тоже «изымает из оборота», прости Господи – опять мудрствую…

– Наверное, только все это… пока других касается, может, конечно, из-за нашего эгоизма…, ну ни как не могу я сейчас быть рад за нее, тем более, когда нет ее рядом… иии… так ужасно ушла она…, и пока этот гаденыш по земле ходит… Простите меня, батюшка… Отче, извините, если были крестины, то должны быть и крестные…, а кто они? И дочь то мою как зовут?! Это ж не тайна?!

– Для вас нет, конечно. Татьяна – с таким именем крестили чадо ваше.

– Татьяна – красиво, как матушку мою… Так же красиво, как и Милена. Спасибо отче, хоть имя теперь знаю!

– А я вот вам кум, так что мы, можно сказать, родственники, а кумой вам Миленина тетушка – очень набожная женщина… Так что молиться за нее есть кому, но родитель тоже нужен…

– А зовут ее как?

– Кажется Валерия… Да, так, именно так – Валерия…

– Как Валерия, ведь у нее только одна – …Элеонора…

– Такого в православных синодиках нет, по всей видимости Валерия ее имя, полученное при крещении, а так…, я честно говоря и не задумывался. Когда отмечается день этой святой сказать могу, тут должна быть зависимость… Иии брат мой, Алексей, вижу я ваши душевные муки… – нет на этот счет других советов, кроме как молиться и уповать. Понимаю – ни того, ни другого возможно делать не будете, просто запомните – всему свое время и у каждого свой, только ему одному, предназначенный путь! Не найдете ответа, заплутаете, станет невозможно тяжело или одиноко – милости прошу, памяти ради своей духовной дочери рад буду вам и днем, и ночью, и в радости, и на смертном одре. А сказанное сегодня Господь вложил в мои уста, чтобы вы услышали… Зачем – только Ему ведано, да вам…, может, когда известно станет…

– Да, да батюшка…

– Вот что, сын мой. Я ведь знаете ли липецкий, и именно там служить начал, приход первый там получил, дааа…, и вот что вам скажу, ведь случилось так, что Божьей милостью пришлось мне окормлять и несколько колоний…, иии знаете не видел я такого откровения, как у этих ущемленных в правах и униженных людей, более нигде!.. Я далеко не о всех говорю, но есть среди них люди с поразительной тягой к вере… Так вот, там я увидел проблески благодарности за малое благо, и это в нашем-то развратном времени. Скажем, кто-то мог улыбке моей обрадоваться и даже руки целовать, ну… образно…, так сказать, фигурально выражаясь… дааа… А ведь в малом – великое! Этааа девушка, Милена наша, ведь по синодикам такое не поминается, хотя я знаю, что русское имя…, ну в общем как Людмилу поминайте ее, дааа. Так и крестил… Эх жаль повенчать вас не успел! Так вот… – она умела… быть благодарной за малое – поразительным была человеком…

– Так отче, так… И ноготка ее не стою…

– Но о себе то вы… – душа у тебя, чадо, светлая и добрая, а вот делами своими губишь и себя и потомство свое, хотя на все воля Господа нашего Иисуса Христа…, дааа… Вижу и взгляд твой…, и ведь чистый у тебя взгляд…, и закрытость и борьбу с унынием, и жизнь то тебе кажется прошедшей, и не ждешь ты от нее уже ничего… – грех!

– Не знаю, отче, затмилось опять все…, опять – первую то семью тоже… – вон похоронил почти два года назад. С ней вот, только во что-то поверил и…

– Помоги тебе Боже! Господь с тобой – помни это…

– Что-то не жалует Он меня. Вот и первая супруга все в церкви, и в церкви, и мать ее Ярославна, а и они «ушли», а я вот зачем-то жив!

– Ну так ведь и ты Господа не жалуешь – ну так всему свое время. А причинно-следственную связь еще и при прежней власти признавали. На все они есть, эти причины…, дааа, но нам не понять, хотим вот сразу и сейчас, а нужно то… – вот когда действительно нужно Господь и дарует…

– Возможно…, только когда выбор человек делает, остается он точно один! И никто ему ничего по настоящему не подсказывает, хотя и советы дают, а отвечать именно самому приходится…

– У вас духовник есть?

– Это кому свои печали рассказываешь?!

– Нет. Это кто перед Богом за содеянное вами по его благословлению отвечает.

– Как это?

– Знаете что, вы вот приходите, Алексей, скажем…, дааа…, да в любое время приходите… Будет возможность, либо я, либо матушка, либо кто из прихожан…, нет, лучше я сам!.. Многое вам сказать есть что, мнооогое. Жаль мне души гибнущие, а вашу в особенности… На девять дней приходите, я поминать обязательно буду – чадо ведь мое. Чайку попьем с вареньицем…, только…, дааа… – берегите себя, хоть молитовкой «Иисусовой» берегитесь…

– И как же?

– «Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя грешного!». А можно короче, эту точно не забудете: «Господи помилуй!»…

* * *

Всё, после этого, не имело никакого влияния на происходившее в душе Алексея, конечно, кроме касающегося работы, а «наказание» виновных и стало сегодня основой этой работы. Не правильным было бы думать, что отсутствовала всякая реакция на окружающий мир, если человек жив, то живо и все присущее этому состоянию. Другое дело на поверхности это или глубоко спрятано, или как в нашем случае – загрублено на фоне пережитого, а потому и незаметно.

Зачастую все, что менялось в облике Алексея было лишь внешней вуалью, за которой пряталось глубочайшая печаль – глаза, их выражение, наверное опять, то самое, появившееся движений век, сводящихся словно тиком, но чуть замедленным, и только теми их частями, что были расположены у самой переносицы. Это было крайне неприятно для заметившего и достаточным с его стороны, что бы выразить свое отношение к происходящему.

«Солдат» и раньше относился не очень внимательно к чужому мнению о себе – ибо всегда помнил о его переменчивости и ошибочности, да и что кто-то мог знать о человеке, которого и толком-то разглядеть был не в состоянии. Иное дело его собственное – оно обязательно должно быть правдивым, то есть сегодня неприглядным. Прошло несколько дней и, наконец-то, предстояла встреча с Григорием. «Сотый» решил пользоваться любым моментом для его устранения, но прежде предполагал выяснить кто был вторым в «Мерседесе» в тот страшный для него день.

С этих пор внешность его перестала быть натуральной: парики, бороды, усы, шрамы, очки, цвет кожи, возможные изменения форм щек и крыльев носа, стали постоянными попутчиками и прежде всего из-за предполагаемой возможности «отработать» «Гриню» каждый день, при первой же появившейся возможности.

До встречи осталось пять с лишним часов… Одетый, на его короткую прическу, парик с натуральными светлорусыми волосами странно выделял некоторые черты лица, в то время, как скажем, свои иссиня-черные слегка оптически увеличивали нос, возможно меняя его и общую форму лица, то есть придавая ей настоящую. Странно, но если сравнить стремление женщин в изменении своей внешности за счет окраски шевелюры, то им наверняка приходилось учитывать эти аспекты и применять все свои таланты в макияже, чтобы скрыть явно не выгодно выделившиеся черты лица и подчеркнуть то, что потеряло свою выигрышную выразительность. Алексей же, напротив, старался еще более видоизменить в большую сторону свои, и без того крупные, нос и губы, если они высвечивались, или уменьшить, а то и совсем что-то скрыть искусственной растительностью, частями одежды или всевозможными причиндалами: курительной трубкой, мундштуком, очками или вырезанными из пластика вставками в щеки или за губы. Артистам это хорошо известно, но в отличие от них, у него не было возможности пользоваться гримом, по причине долгого освобождения от этой массы, тогда как времени на изменения внешности почти никогда не было – специфика, так сказать.

Сегодня был упрощенный вариант, а потому и излюбленный – парик средней длины очки от солнца, на мягких, гнущихся душках и с пластиковыми желтыми линзами, вписывающимися как раз в глазные впадины. Желтые линзы делали предметы более четкими, а встреча должна была состояться в частном клубе, где присутствовал постоянный полумрак. Этот цвет не скрывает взгляд, меняя цвет глаз, но на это длинная челка – взмах головой сваливал ее на глаза и закрывал от посторонних глаз не только его, но и само лицо, оставляя открытыми лишь улыбающийся рот или звериный оскал. О точном определении этого могли сказать лишь скрытые глаза и мимика верхней части лица.

Но все это на тот случай, если пропустят два его ствола – два «Браунинга – Хайпауэр», с удобным расположением «управления» под разные руки – левую и правую. Мощная, надежная, впаяно сидящая в руке, машинка, при любом количестве 9-ти мм патронов в магазине от одного до 13… В общем вещь! Единственные два минуса: все таки патроны заканчиваются и стоимость…, но это точно «Солдата» не интересовало. Приобретя сразу два, он начал подумывать, как именно оба и использовать одновременно, начиная от ношения и заканчивая перезарядкой, но со временем привык и проработал все до мелочей. Прежде всего заказав в НИИ «СПЕЦТЕХНИКа» кожаную куртку – пиджак, на основе келвлара в несколько слоев, которая скрывала все неровности и заодно служила легким бронежилетом. В брюки вставлялся пояс для крепления четырех магазинов и два еще были на специальном кордуровом ремне под брюками, примерно в местах сгибания ног в паху, между ними имелся карманчик с вставленным в него «мини» «Браунингом» на пять патронов, такой же был и в ножной кобуре, крепящейся к щиколотке. Секрет доставания «мини» и двух магазинов, заключался в заблаговременно отрезанных карманах брюк, так что засовывая в них руки, Алексей упирался на искомое. Решение же, как менять магазины, когда обе руки заняты, пришло само собой – просто вставляя пистолеты стволами за пояс, при этом напрягая мышцы, пресса кисти рук освобождались. Затем нужно было «снять» оружие, после вставления магазинов, с затворной задержки и продолжать стрельбу, считая дважды по тринадцать…

Большое значение имела привычка пользоваться именно таким расположением снаряженных магазинов, поэтому приезжая в лес, для тренировки или к знакомым в тир, «Солдат» наряжался именно так и отрабатывал не только стрельбу, но и вынимание и перезарядку, что в общем-то делают все уважающие себя стрелки. Еще одна кобура, с еще одним магазином, крепилась чуть с боку – спереди слева, вторая с восьмым магазином под левой подмышкой вертикально (конечно учитывая, что каждый пистолет уже снаряжен). Итого получалось 13 на 8 – всего 104 патрона, плюс два маленьких по пять, последние – для своего успокоения. Оборудованный такой «конструкцией», он выходил крайне редко, обычно передвигаясь безоружным, но обязательно с полным комплектом, включающим и длинноствольные варианты, как правило АК-74 и снайперский комплекс, в автомобиле, разумеется рабочем. В повседневном был лишь один ствол, и он менялся, правда потом, к нему присоединился, на всякий случай, длинноствольный, мелкокалиберный револьвер «Рюгер» для точной и тихой стрельбы до 80 метров.

Приехав на встречу с Гришей, Алексей застал картину «национальной розни», на сей раз заканчивающуюся в пользу местного населения. «Гринины» пацаны стояли у багажника «Линкольна Таун Кар» и весело слушали монолог кавказца, пытавшегося говорить помпезно и вычурно:

– Юважаемий, чито нюжьно здэлат Ослану, читоба вэрнутся такииимь жеее юважаемим, как ви ео зааабралы, иии нааа дожеее мэсто. Зкокааа эта дэнэг нужа?

– Чо за эпидерсия, 30 минут назад валить нас хотел, жути гнал, кошмарил… Чо, пиканосик, прочухал – коротыш те, мы тя на халяву и вывезем, и выпустим…, ты ж знаешь, нам ловешки твои… не уперлись и терять нам нэээ чэго… – Последние слова уже отражались от полированного металлического захлопывающегося багажника, откроется который, скорее всего, в каком-нибудь лесу. В шутку эту машину называли «катафалком», что и выдавало ее назначение. Вместительный багажник, имеющий честь быть использованным в виде перевозки обреченных, либо на смерть, либо испуга ради, вмещал иногда и по двое, а если нужно, то и троих, но последнее было сделано ради эксперимента, правда шутка не удалась и закончилась мордобоем.

Алексей, поздоровавшись, и кивком головы в сторону входа в клуб, произнес:

– Там?

– О, «Солдат». Леха, чо-то ты похудел… Гриоорий ждет уже…

– Если верить всем, кто мне говорил о моем похудании, то дОлжно мне уже до костей усохнуть. Димон, ты сам-то давно взвешивался?

– В самый раз – 110, как Дюймовочка…

– Смотри осторожнее, а то погремуху тебе поменяют… Ну ладно, будь… – «Харя» был добродушным и спокойным мастером спорта по вольной борьбе и с любым справлялся одной левой, но всегда предпочитал мирное решение проблем, за что и слыл слабовольным, до тех пор, пока не отвернул кому-то надоевшему шею. На деле он всегда оставался честным и хорошим человеком, просто выполняющим свои обязанности водителя и телохранителя, иногда передавая деньги или выполняя разные другие несложные поручения. Он не воспринимал себя бандитом, в сущности таковым и не являясь. Но каждый бывший в окружении что Грини, что Рылевых, да и им подобных окрашивался, очень быстро пристающим, и почти никогда не смывающимся оттенком криминальности.

Барятинский сидел в огромном кожаном кресле мебельного гарнитура «Честерфилд», о котором не так давно мечтал Алексей, но все как-то не доходили руки, да и куда его поставить?! Поэтому все внимание было отдано именно мебели, насмотревшись на которую, можно было заняться и делом. «Главшпан» устало рассказывал о новых событиях, пока не дошел до убийства Милены:

– Какой-то гомосек подстрелил ребят Олега, не слышал?!

– Да от куда ж? Только приехал, еще и не отдуплился… Разница, конечно… – Европа… – Делая завороженный вид от, якобы произведенного впечатления, гарнитура, и поинтересовался, без видимого интереса:

– А что случилось то?!

– Да там одна тема…, в общем парни не доработали, в результате не заметили стрелка… из лука репчатого, вот он им жопы на Андреевский военноморкой флаг и порвал! Давно хотел у тебя поинтересоваться…: ааа та бабенка… – Его пристально смотрящие глаза уперлись в, казавшийся беззаботным, взгляд Лехи, но тот вообще ни как не отреагировал и даже напротив, удивившись такому вниманию, сделал кивок навстречу, будто спрашивая:

«Что случилось?», Гриша же продолжал:

– …которую я за твою супругу принял – ну та сучка, что «Усатый» тогда, когда на дыбу тебя повесил, гандила, куда потом делась, не знаешь? Уж больно прыткая оказалась, и с «креста» (с больницы) как-то во время свалила?!..

– Что-то я не понял «Гринь», а ты чё за нее так сильно переживаешь-то, я вот даже не помню как она выглядит… Чё за интерес то, может, поделишься? Это что, как-то с Олеговскими парнями связано? По ходу я все самое интересное пропустил! А вообще, дело твое. Ты шеф – тебе и решать!

– То-то! «Артура» помнишь…, ну близкого «Женька»… – Барятинский взглянув мельком еще раз, решил перевести тему в другое русло, хотя подозрения его еще не полностью развеялись. Ведь если со своей гуманностью, сидящий напротив, хоть толику приложил к судьбе этой барышни, значит это открытое неповиновение, а в делах со свидетелями – это равносильно самоубийству.

Григорий что-то чувствовал, но не хотел оказаться правым в своих предположениях. Леха был ему нужен, и импонировал как человек и работник. Чувства, чувствами, но когда-нибудь придет время и от «старлея» придется избавляться – это тоже было понятно, нужно только сделать это вовремя.

Наверняка чувствуя какие-то угрызения совести в отношении своего негативного участия в судьбе собеседника (не думайте, что такого не может быть – на одно и то же обстоятельство люди смотрят по-разному, даже имея одинаковую информацию; порою, не желая, мы становимся участниками в последствии ужасающего нас самих), он сожалел о допущенной глупости, но не столько о гибели семьи «Солдата», сколько о допущении «Усатого» к его делу.

«Гриня» уже давно не играл в бирюльки, прекрасно понимал что делает, и что не всегда все получается по плану, но главное для него всегда было достижение конечного результата.

Будучи жестким человеком, он прекрасно понимал, что в выбранной им стезе другой дороги, кроме как по головам, порой и близких, просто нет! Беря в руки оружие, вы понимаете, что есть только одно его применение, и здесь все зависит от обстоятельств. В отношениях с Алексеем обстоятельства сложились именно так, и будь Барятинский на месте своего подчиненного, вдруг узнавшего о его роли в гибели семьи, нисколько бы не задумываясь, пошел бы тем же путем, что выбрал сейчас «чистильщик», конечно, если бы хватило духа! Вот в этом духе и была вся разница…

«Солдат» ощутил, обдавший его холодок сомнений, в очередной раз осознав правильность своего решения и ответил, еле сдерживаясь от, все больше охватывающего его, гнева:

– Конечно, помню – гнида конченная и чего его пригрели?…

– Нууук – «Иваныч» попросил за него, вот ииии… – найди его, а дальше сам знаешь…

– А как же «Рыли» – мы ж вроде в контрах?

– Здесь все меняется ооочень… быстро – покааа, типа, все ровно… Короче, не время щас, ни для них, ни для меня! Тут после смерти «Сильвестра» такая блевотина – всего месяц прошел, а уже «Дракошу» завалили, в «Культика» шмаляли, а эти… Виталик со «Слоном» – курганские, еле шкуры свои на «Икарусе» от Садко-Аркада унесли, в натуре – как волков обложили…

– Что ж ты тогда приехал то, сами решим все… – зачем рисковать то?

– Длинная история…, короче, братулец, связи «Иваныча» хочу на себе замкнуть. Всё не получится…, да всё и не надо. Там темок всяких разных…, в натуре Леха…, нам жизни не хватит…, ща раскрутим и в тину, пускай рамсят, а пока «Петровича» в депутаты, нас в помощники, после и банкиров наших Макса с Владом…

– Так они вроде Олеговские…

– Пока он есть, может и его… Пацаняки твои, кстати, че… набрали че-нибудь?

– Поооняяятно. А пацаняки то работают, работают, ко времени все будет – не переживай… – Здесь Алексей решил попробовать наобум «пробить» того милиционера, о котором за десять минут до смерти говорил «Женек» и небезуспешно:

– «Гринь», а ты все учел? Мент у них, говорят, какойто есть… и не маленький, как бы…

– Да нет у них никого, а «Петруша» мой в доску, с моих рук хавает…, тем более после этой перестрелки, вот у меня где, его «очко»!.. – При последних словах Барятинский сжал здоровенный кулак и потряс им перед своим портретом, весящим на стене, среди главных меценатов клуба…:

– Кстати, как тебе портретишка?… – Дальнейший разговор шел об «Артуре» и его возможных местах появления, но занимало «Солдата» вовсе не это, а часть фразы, касающаяся перестрелки – где именно? Мало того, к этому мог быть причастен и тот, и другой, и 99 и 9 %, что она могла быть только той, где пострадали архаровцы Рылева, то есть, в которой убили Милену. Но каким образом тот толстяк мог залезть в такое дерьмо, оставалось не ясным и нуждалось в уточнении. Очень нуждалось! Тут таилась какая-то развязка, но ни Алексей, ни Барятинский не отдавали себе отчета: первый – к каким выводам это приведет; второй же не представлял себе последствий, которые из этого могут последовать!..

Уже выходя вместе из старинного особняка, где располагался не столько модный, сколько закрытый мужской клуб по интересам, на входе оба притормозили – Григорию выдали, оставленный им ИЖ-71, официально оформленный, а вот собственность «Сотого», которую тому начали возвращать, заставила «главшпана» даже вспотеть:

– Это ты чё… зачем столько? И че… всем можешь пользоваться?

– Хочешь попробовать?

– Ты в натуре «Солдат» чудовище, ты где это все прячешь то! До хромой ялды дорос, а такого еще не видел!.. – Алексей спокойно все размещал по своим местам, но одумавшись попросил пакет и спрятал туда два «малька», на которых Гриша и не обратил внимание – зачем заострять, мало ли когда-нибудь пригодится. Посмотрев в спокойные глаза швейцара – по всей видимости видевшего подобное не первый раз, «чистильщик» произнес:

– Я что-то тебя понять не могу, сам говоришь – война! А вооружился «пуколкой» о восьми патронах, и наверняка даже не тренируешься…, и жилет этот вот на тебе – полное говно!

– Не гони, я сам шмалял с «Тентеля» (Тульский Токарева – в простонародье ТТ), пластину на груди не берет…

– С пяти метров наверное… Ничего не хочу сказать, но на этом расстоянии у пуль скорость еще далека до максимальной. Отойдешь на пятнадцать… и на сквозь!

– Че…, в натуре?!!!

– Натуральнее некуда…

– Сууукааа!.. Пусть себе яму копает… Нет…, хм… – я на нем это попробую…

– Циничненько, но справедливо, а яму все равно заставь выкопать – пригодиться… иии… все же надо быть всегда готовым…

– А ты на что?! А эти дармоеды?! Ты не переживай, у них все в поряде, ну конечно не так…

– «Гришань», ты ж помнишь: «Нормальные пацаны всегда на измене!». А я всегда на дикой! Лучше быть на стреме, чем стремным и мертвым!

– Ну так то да! Береги себя, братуха!..

«Артуром» заниматься Алексей не собирался. А вот просьба о личной безопасности шефа и его личного присутствия на некоторых встречах, причем в том роде, в котором «Солдат» посчитает необходимым – это Леху заинтриговало! Но более всего встреча, о которой «Гриня» обмолвился по телефону с Рылевыми, «Культиком» и «Петюней», возможно будет еще «Слюнявый» – по поводу его компании и собираются, «Сотого» заинтересовала. И даже ни то любопытно, что Барятинский не захотел светить своего «верного» пса, а то, где эта встреча должна была происходить – именно в том ресторане братьев, о котором упоминал «Седой», да еще с небольшим уточнением, о некоей потайной комнате с обзором зала и пулемете! Возможно, получиться этим воспользоваться!

Оставалось два дня и тот состав, который должен собраться, вряд ли еще где-нибудь соберется, но действовать предстоит быстро и возможно не так чисто, как Алексей привык! А значит могут понадобиться помощники. Один, то есть – «Санчес». Этот если узнает о такой теме, то даже обидится, если его не привлечь. Главное, что бы больше, чем нужно на грудь не взял! А вот со вторым… – к «Сопрано» обращаться Алексей не хотел, а точнее не имел права…, но…