Медовый месяц с горчинкой

«Аксель», в которого стрелял тем леденящим вечером Алексей, когда чуть было не заморозил Весну, что собственно и стало началом их серьезных отношений, остался жив, мало того, несмотря на точное попадание, отделался лишь легким ранением в голову. Будь вместо калибра 7.65 мм девятимиллиметровая пуля, карьера, как и жизнь этого незаурядного человека оборвались бы безвозвратно, не дойдя и до трети того, что положило Провидение Сергею.

Но в любом случае, предстоявшие две недели отдыха были неотвратимы, желание их использовать огромное, к тому же на сегодняшний день. Алексей уже не мог считать себя одиноким человеком, а потому подготовил эту поездку, как сюрприз…

…Влюбленную пару – высокого, возрастом за тридцать, крепкого длинноволосого мужчину и жгучую брюнетку восточных кровей, было заметно в аэропорту Шереметьево издалека, их сомкнутые руки и частые поцелуи, говорили не столько о проводах одного из них, сколько о притягивающем друг к другу магнетизме и сумасшедшей емкости разряде, проскакивающим между их сердцами.

Прощальный поцелуй у ВИП зоны и не желающие размыкаться руки (а «Солдатом» были разыграны проводы его в очередную командировку), выбили слезу у женщины-пограничника, с которой уже существовала заведомая договоренность, и Весну пропустили не только в зал ожидания, но и к самому самолету, и даже в салон «Боинга», где она наконец поняла в чем дело. Детский крик радости разорвал суету снующих между сиденьями пассажиров, заставив их, прислушивающимися, застыть на долю секунды.

Восторг этот не прекращался все две недели, потому как кроме этого поддерживался не только чувствами и утоляемой жаждой друг друга, но и покупками, поездками и ресторанчиками.

Пляж, купание, прогулки, уединение в узких улочках старых испанских городков, прямо таки пышущих историей и древностью, занимали все их время. Маленький «Сеат», взятый на прокат, не успевал заправляться, а нескончаемые дороги приводили влюбленных в места, где романтизм и чувственность возводились в квадрат сентиментальностью и счастьем, пылавших в душах Алексея и Весны.

Одно обстоятельство лишь слегка омрачило пребывание пары на Иберийском полуострове или на современный лад – Пиренейском, и было связано со встречей с Андреем в одном ресторанчике в отеле «Марбелье клаб», где в числе других, по секрету была затронута тема, озвученная несколько месяцев назад, касавшаяся именно девушки. Когда вторые половины, как это принято у женщин, вместе пошли пудрить носик в уборную, «Малой» высказал комплемент в адрес спутницы «Солдата», и сразу перешёл к сути:

– Лех, только пойми правильно, когда ты в прошлый раз приезжал…, ну когда мы тебя втроем встретили, помнишь…, так вот, «Лысый» вопрос тогда поднял, правда тебе ничего тогда не сказали, да и я че-то забыл предупредить. Короче, девочку эту твою менты ищут…, не знаю что там за делюга, знаю, что подставил ее Серегин пацаненок, он у него исполнитель – мясо безмозглое, к тому же наркоша. Дразнят его «Профессором»…

– Ну помню, такое тело – не мытое, не чесанное…

– Это он сейчас таким стал…, жить ему кажется не долго осталось, но вот…, кстати, он же ее и с наркотой подставил, правда говорит, что она его кинула…

– Тааак…

– Дослушай, не кипишуй… В общем, Серега этого стрелка «закопает», если уже не закопал, но кажется…, она о тебе то ничего не знает?… Где ты ее нашел то? Наверняка снова какая-то душещипательная история? Ладно, думай сам… Дааа… Так вот, если этим двоим покажется, что она опасна…, сам понимаешь, к чему это привести может.

– Ну и какой выход?

– Оптимально, конечно, расстаться, но тут все понятно – без вариантов…

– Я не знаю, Андрюх, какая у тебя в этом роль…, но я тебе доверяю, хотя бы потому, что больше не кому! Потому, и сам пойми, и этим передай: завалю любого, кто хоть посмотрит на нее косо. А так, как хочешь, так и говори…

– Леха, Леха, влюбленность заканчивается, а преданность будет или нет, кто знает, а здесь все же соратники…

– Соратник, ёкер-макер, ты историю моей семьи примерно знаешь, далеко не всё конечно…, а потому жить я буду только сегодняшним днем, потому как завтрашнего у меня просто нет! И тебе это лучше меня известно. Может, конечно, всего этого говорить не стоило, но я повторюсь – тебе я верю! Сможешь меня о чем-то предупредить, как сейчас – я твой должник… Ладно, ты то как, может переедешь в другую страну, рядом с этими двумя…, Андрюх, светанешься ты… Деньги есть, к комфорту ты привык, валил бы уж в какую-нибудь папуасию не за дорого, целее будешь, да и я за тобой следом, смотришь и жив останусь!

– Леха, да я вне криминала, ничего не сделал, все открыто, плачу налоги, под своей фамилией живу, скоро гражданство получу, ко мне претензий быть не может…

– Ты сам то в это веришь?!

– Да начальный капитал у всех в России криминальный, а я нигде не засветился, на мне не жизней чужих нет – вообще ни-че-го! Я и на Родине то был пять лет назад последний раз…, да неее, Лех, не о чем переживать, да и менты знакомые…, вон Дима Баженов с МУРа – не хухры-мухры, а начальник «убойного отдела», между прочем. Так он вообще, говорит, о нас ничего нет в информационных базах…

– А обо мне?

– Ну ты то вроде бы… блин, не буду врать, но лучше кажется не попадаться!

– Слышал такого Мартына Силуянова?

– Бывший «важняк» с нашего УВД, кажется под «Петрушей» хаживал…

– Угууу, сейчас в МУРе, и копает будь здоров… Интервью тут намедне его одно видел…

– И я его видел… – Лицо Андрея посерьезнело и в голосе появились напряженные нотки:

– Не на тебя ли он намекал?!

– Не знаю, но кажется не повезет тому, кто подпадет под его руку – все свалить на одного хочет, слышал сколько он жмуров навешал, правда с такими эпитетами, хоть бюст на родине за заслуги перед Отечеством ставь. Не нравится мне это.

– Да насобирал он – и десяток таких, как ты не справится… – Алексей посмотрел в глаза Андрея и не увидел никакой подозрительности, но про себя подумал: «Действительно, сложно представить, что бы все это один человек начудить мог, и здесь я для всех вне подозрения… Однако начудил же…, и здесь за аналитику бюст на родине нужно этому милиционеру ставить»…

Из-за угла показались барышни, и напоследок «Малой» сказал:

– Кто знает, я вообще не за убийства, но может выйти так, что другого выхода не останется…, дааамы, вы прооосто не отразимы… – Последнее сказанное Андреем было не типично для него, что и удивило «Солдата» – это не просто соскользнуло с языка, но было фразой выразившей внутреннее беспокойство, и на то, по всей видимости, были причины. «Сотый» прекрасно понимал – время все проявит, пока…, а что пока? – Фешенебельный ресторан, шикарный ужин, любимая женщина, относительное спокойствие…, жизнь во всех ее приятных проявлениях…, жизнь, пока они здесь…, и кажется «медовый полумесяц» удается ему на славу…

* * *

По возвращению в столицу, имея на руках новое задание по какому-то очередному авторитету, Алексей прежде всего пошел на поводу терзаемой его мысли, в отношении духовника, о необходимости которого говорил отец Иоанн еще пол года назад. «Солдат» совершенно не мог понять, как все это могло связаться в один клубок, ведь этому человеку придется узнать массу такого, от чего волосы не просто встанут дыбом, но выпадут, а гражданский долг заставит идти по известному адресу.

Поскольку спираль событий, как он заметил не раскручивалась, а напротив – скручивалась, и уже почти сжатая до упора, вот – вот могла лопнуть, и это состояние усугублялось новым моментом и витком жизни, в котором появился еще один человек, падающий в этот же штопор, поскольку Весна тоже, хочет она этого или нет, понимает или не понимает, но очевидно, что разделит его судьбу.

Интуиция и что-то более глубокое, внутренне независимое от его собственных желаний, толкали на встречу к предложению батюшки. В конце-концов решив, что от еще одного разговора от него не убудет, «Солдат» позвонил протоиерею и уже через пол часа сидел и пил чай с черничным варением в одной из служебных пристроек подворья храма.

Священник пребывал в хорошем расположении духа, и казалось ничего сказанное пришедшим не могло изменить его настроение:

– С чем пожаловали, дорогой Алексей?

– Отче…, пол года прошло…

– Дааа…

– Помните наш последний разговор о необходимости духовника?

– В общих чертах… – не уж то сподобились?

– Да кто меня знает!..

– Кому нужно – Тот знает! Господь – вездесущ и всевидящ…, положитесь на Него…

– Да яяя…, знаете ли грешным, как вы говорите, делом, задумался…

– Полезное занятие – дааа…

– И уж не знаю, как вообще…, ну скажем, священникам верить…, я на вашего брата насмотрелся – у иных и кортежи сопровождения больше чем у авторитетов, богато и даже роскошно живут, ну нет у меня, глядя на все это доверия, а есть церковь…, таккк там батюшке и вовсе как сыру в меду живется…, а чем выше сан, тем…, да что говорить то, сами все знаете!

– Смотрю я на вас и думаю, откуда такой молодой – и такой прозорливый. Все то видит, все то знает, во всем самую суть выделить может. Рассуждаете, мил человек, как святой и право осуждать имеющий. Одно «но», что-то я иконки с вашим то ликом в церквах не рассмотрел, может и есть где, да я не видел!.. Вы случайно о святом преподобном Силуане то Афонском – об одном из светочей православия, не слыхивали?

– Че-то вы батюшка резко берете… Не слышал…

– Почитали бы, есть там строки, дословно не помню, но суть в следующем – говорит он в защиту святого Иоанна Кронштадтского, и именно о том, что зависть людей, осуждающих его, основой своей имеет богатство протоиерея. Конечно, и тройка лошадей с каретой, одна из лучших, и одеяния, и еще что-то вызывали и зависть, и злобу у его противников, даже среди и воцерковленных, и среди сан носящих. Но вот слова сказанные в защиту издревле одинаково звучали, мол, обладающему Духом Святым богатство вредить не может! Такому человеку одинаково живется с достатком и без. Вспомним Иова многострадального, все отнято было: и дети, и богатство, и здоровье, и положение, и семья, а не пошел против Создателя, оставшись Ему преданным и возымел все вновь и многократно…, дааа… Синод тогда, кстати, вместо того, что бы защищать будущего святого, проверку за проверкой учреждал, ну… на то воля Божия… – тем больше и крепче правда просияла, теперь не опровержима святость его… дааа.

– Как же Дух Святой и в грешнике пребывать может?

– Так иии… безгрешен лишь Господь!

– Сложно пока это все, вы уж простите, если что-то ни так сказал и скажу! В общем кроме вас и довериться больше не кому… да только, как это будет выглядеть я не представляю…

– А я еще и не сказал, что в состоянии взять на себя тяжесть быть вашим духовником.

– Дааа, не поймешь вас, ну может быть правда и не нужно…

– А вы не кипятитесь, прежде чем принять какое либо решение, нужно попробовать заглянуть в вашу душу, а то может оказаться так, что слаб я для этого – в этом дело, а не в вас…, хотя врать не буду – мой духовник, старец…, благословил, но он и условие поставил – только через исповедь… Понимаю, понимаю – разные подозренияяя…, дааа…, но здесь либо верить, либо нет. Иии… еще кое что, вам придется выполнять каждое послушание, даже если оно покажется вам странным и нелепым…

– Не понимаю я, как это будет и, тем более, как это возможно?… Исповедь…

– Сделаем так…, все мы грешны пред Господом, все мы слабы перед князем мира сего… но, что нам может помешать, прямо здесь, перед этими святыми образами начать, Вам, как духовное чадо и мне, как Вашему духовному отцу… Я буду задавать вопросы, а вы односложно отвечайте. Только очень, очень думайте. Пока я буду читать молитвы…, вторите им про себя, вдумываясь в каждое слово…, я медленно читать стану… – Отец Иоанн встал, подошел к небольшому иконостасу в углу маленькой трапезной, освежил лампадку и прочтя «Царю Небесный Утешителю…», с Божией помощью начал…

…Алексей стоял рядом, свет поначалу поступал через маленькое окошечко, но после горящая лампадка и запах тлеющего ладана создали впечатление, будто весь свет дают лики обращенные своими взорами, как начало казаться «Солдату», прямо на него…

…В душе возникло небольшое беспокойство, но оно ушло вместе с произносимыми вслед за священником молитвами, а после и мысли покинули его, воспоминания напротив хлынули потоком, но все больше с осознанием чего-то не вязавшимся с этим местом, со стоящим рядом, чуть впереди, человеком.

В памяти всплывали все обиды нанесенные комунибудь, лица людей, которых он отправил в мир иной, оставив их без покаяния. Ложь, которой он окружил себя, закружила метелью, будя своим завыванием совесть. Постепенно в середине груди становилось тепло, а после и вовсе жар обжигал и плавил что-то вокруг сердца – оно горело, сжимаясь со стоном и плачем. Голову забивало пульсирующими словами, отражающимися от каменных стен, и еле доходящими до сознания, а после и вовсе проносящимися мимо. Сейчас только моменты из жизни, без понимания и определения их сути, по отношению к догматам церкви, проходили бесчисленными рядами, вторя произносимому на распев отцом Иоанном.

Помещение наполнилось невообразимым запахом смешанных трав и пахучих смол, витающим между дымком от кадила, от куда-то появившемся в руке у протоиерея.

Изредка глаза их встречались и можно было с уверенностью отметить, что с этих пор внутренний мир этих людей менялся, правда в разной степени. Предстоящее уже выглядело только моментом, который в виде первого испытания должен преодолеть один, и помочь ему это сделать должен был другой. Что дальше? А дальше…

…Батюшка положил на высокий маленький столик небольшое Евангелие и резное Распятие, сам встав сбоку, и жестом показал, куда лучше встать Алексею. «Сотый» не сопротивляясь порыву, опустился перед святыней и Символом веры на колени и прислушался. Тихий голос отца Иоана влился в мозг и словно раскрыл створки сердца, до того запечатанные:

– Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Ааамииинь… Исповедуется раб божий Алексий, Господу Богу и Спасу нашему Иисусу Христу, и мне недостойному слуге Твоему Господи, протоиерею Иоанну, о всех согрешениях его и злых делах содеянных, за всю жизнь до сего дня… – Посмотрев, на опустившего перед Распятием голову, Алексея, батюшка с содроганием в голосе, продолжил:

– Согрешил ли неимением любви к Богу и страха Божия, и неверием?… – Алексей поднял лицо с удивленными глазами, ожидая явно не это (хотя многие ли имеют представление об исповеди), но дошедший до сознание вопрос и вся тяжесть, которую можно было себе представить, исходя из познанного им только что, в глубине которого, отметилось мыслью – значит не убийство, есть страшнейший из возможных грехов, коль не оно первым прозвучало…, но вряд ли это было то, над чем стоило сейчас задумываться. Опустив голову исповедуемый произнес:

– Согрешил, отче.

– Громче, сын мой!

– Согрешил, отче!!!

– Согрешил ли гордостью и несмиренностью духа?… – Алексей снова удивился, ведь он никогда не задумывался над подобными вещами, кажущимися сейчас такими само – собой разумеющимися:

– Согрешил, отче!

– Согрешил ли неисполнением заповедей Божиих?

– Согрешил, отче!.. – Далее произносилось многое и многое, которое невоцерковленный человек никогда не относил на свой счет: богохульство, суеверия, не соблюдение постов, поминание имени Господа всуе, и вполне логичные, и даже простые в понимании ребенком, где были и маловерие, и тщеславие, и печаль, и уныние, и нецензурная ругань, и осуждение, блуд, чревоугодие, прелюбодеяние, лесть, человекоугодие, не уважение к родителям, не воспитание детей в православной вере, убиение своих деток, путем данного согласия на аборт, и еще многое, что запомнить сразу и не представлялось возможным.

Ожидаемое «убийство», стояло в этом ряду где-то по середине и когда он услышал это слово, то позволил себе взглянуть в глаза отцу Иоанну, тем самым давая понять о чем душа его переживает, как о своей вине более всего, но произнесенное:

– Согрешил многократно, отче!.. – Кажется не произвело на священника никакого впечатления. Но разве в этом дело? И исповедь продолжалась, пока не закончилась возложением епитрахили на голову стоящего на коленях, осенением четырьмя ощутимыми ударами трех пальцев, в виде крестного знамения, и полагающимися словами разрешительной молитвы, запомнилось из которой Алексею только одно «…прощаются…»!

Батюшка прочитал еще какие-то молитовки, но из них уже не одна не осталась в памяти понятной, зато нового пришедшего на ум было масса. И удивляло прежде всего то, что во время самого таинства были моменты, когда подступали еле сдерживаемые слезы, возможно через это ушла какая-то тяжесть, ранее может быть и не ощутимая, но точно копившаяся, а исчезнув, словно прочистила то, через что воспринимается окружающий нас мир.

Обретенная легкость вскружилась и тем, что рядом теперь была не только Весна, составлявшая на сегодня всю его радость, но и отец Иоанн, ставший за несколько минут, чуть ли не родственником, с которым хотелось делиться многим накопившимся за эти годы в душе, во всех подробностях… Сразу вспомнилось, мало того, ощутилось буквально физически, его нужность сестренке и отцу, что заставило буквально прокричать в душе:

«Господи, я же вовсе не один!».

Священник, с пониманием глядя, с улыбкой смотрел на меняющегося на глазах человека, давая ему время на то, что бы прейти в себя. Духовное чадо это заметило и не удержавшись поинтересовалось:

– Батюшка…, так, на всякий случай спрашиваю – когда вы произносили вопрос об убийстве, вы ответ мой расслышали?

– Видно ты забыл, что будучи в Липецке, посещал я и колонии, и тюрьму с их приходами, там столько и такого наслушался…, ну да не в этом дело…

– В чем же, тогда?…

– Слушал я и все слышал, и с каждым признанием твоим, радовался, что каждый из грехов ты в себе рассмотрел, признал их за собой, как вину, и покаянием своим смыл, что радостно мне и отрадно…, иии… что старец тоже озвучил наперед. Просьба у меня к тебе, чадо…

– Батюшка…, конечно, чем смогу, тем помогу…

– Да помогающих-то здесь воз и маленькая тележка, а вот спасающихся…, впрочем, и среди духовенства тоже…, ну не о том, не о том. Сдается мне не скоро я тебя увижу, дорог ты мне…, а теперь и перед Господом за тебя ответственность и я тоже несу. За вас с Миленой… иии несу…, дааа. Так вот…, вот тебе молитвенничек, там правила разные всякие, то есть молитовки, собранные… – утренние, вечерние…, ты хотя бы «Отче наш…» выучи и с утра, и вечером…, хотя бы это читай. Старец мой так и сказал: «Выучит если, то наверняка спасется». И всегда помни: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя!» – спасет и защитит, но помощь эту почувствуешь, не тогда, когда тебе покажется своевременным, но когда тебе это действительно будет необходимо…, иии еще – дааа… назиданий читать более не стааану, и не стану научать как жить, ибо не знаю что было до этого… Но! Одно все же скажу: как известно жизнь любого человека проходит двумя путями и оба они через грех – в сопротивлении ему, и в наслаждении им. Сопротивляйся, сопротивляйся и скорби. Сопротивляйся и будь то грех, даже возведенный в страсть и ставший непреодолимым навыком, с Божьей помощью отступит. Не бойся ничего – Господь с тобой! И благословив, отпустил с миром…